<<
>>

ИСТОРИЯ РУССКОЙ ДУШИ

В свой начальный период русская душа, как и евро­пейская в эпоху готики, была настроена гармонично.

Гармоничным духом веет от древнейшего русского христи­анства. Православная Церковь в основе своей терпелива.

Она отрицает насильственное распространение своего учения и несвободу совести. Свое поведение она меняет только со времен Петра I, когда, подпав под верховную власть мощного государства, она допустила ущемление им своих благородных принципов. Гармония разлита на лице русского священника. Мягкие черты его, волнистые волосы напоминают древние иконы святых. Какая про­тивоположность западным иезуитским головам с их плос­кими, строгими, цезаристскими лицами! «Для русского типа святых в целом характерны спокойствие и умерен­ность всего духовного склада, просветленность и мягкость, духовная трезвость, далекая от экзальтации и истерии,

мужество и кротость одновременно» (Арсеньев113). Пе­чать гармонии лежит и на старчестве - этом своеобраз­ном и возвышенном явлении, родившемся* на русской земле. Киреевский вообще противопоставляет «деловому, почти театральному поведению европейцев, со свойст­венной им суетливостью, - смиренность, спокойствие, достоинство и внутреннюю гармонию человека, вырос­шего в традициях Православия». Это чувствуется во всем, в том числе и в молитве. Русский не выходит из себя от умиления, напротив, особое внимание он обра­щает на сохранение трезвого рассудка и гармоничного состояния духа. Русский Киреевский (1850) стоит ближе к античному греку, нежели к русским нигилистам по­следних поколений. Он ближе к грекам, нежели весь европейский классицизм эпохи Просвещения. Грек тоже придерживался правила быть сдержанным даже в мо­литве. Mexpiov vuv £яотворения мастера Дионисия, древнерусское зодчество с его благородным покоем, как церковь Покрова Бого­родицы на Нерли под Владимиром (1165) или Дмит­ровский собор во Владимире (1194).

Идеальное чувство формы в этом искусстве сразу бросается в глаза. По­следним крупным проявлением этой архитектоники был классицизм эпохи Александра I. В том же ряду можно назвать и гармоничные организационные формы древне­русской жизни - свободолюбивые соборные уложения Церкви вплоть до XVII века, свободный политический строй самостоятельных торговых городов - Пскова (на

Чудском озере) и Новгорода (на Ильмень-озере). Новго­род, с его вольницей, был около 1400 года средоточием русского искусства и хозяйственной жизни; государство и Церковь служили народу - и это уже в XIII веке. Политическое устройство такого рода можно сравнить с греческим полисом; но оно не выдерживает никакого сравнения с более поздним московским деспотизмом.

Киреевский ценил древнюю Киевскую Русь за то, что ее законы образовались органично, исходя из естественных потребностей народной жизни, без принуждения сверху, без кровавой поддержки государства, без противоречий между классами, сословиями и партиями. Там не было "рыцарства", притесняющего крестьян или инородцев, а были «бесчисленные, разбросанные по всей стране общины с определенным правопорядком и со своим вождем, построенные на основе внутренней справедли­вости, без формализма и деспотизма». И действительно -в то домонгольское время не было царей, но были великие князья, являвшиеся в своей свободной дружине

primi inter pares115. Одним из первых князей этого государ­ства был Владимир, причисленный Церковью к лику Свя­тых. — Гармонично-греческое в ранней русской душе сказывается и в той тесной связи, которую отцы Восточ­ной Церкви искали с Платоном, в то время как на Запа­де ориентировались на Аристотеля. Платон даже на бо­лее позднюю русскую мысль влиял в такой степени, что один из ведущих философов современности вынужден был признать: «Нам, русским, Платон близок необычай­но». Русское чувство гармонии нашло свое наиболее

полное выражение в веровании в богочеловечность Христа.

Согласно русскому воззрению, это и есть «само сердце христианства» (Булгаков116).

Прометеевская культура на­чала с разделения Бога и мира, религии и культуры на два враждующих лагеря. (Лютер: «Князь, конечно, может быть христианином, но он не должен править как хри­стианин. Как личность он, пожалуй, христианин, но должность или княжество к его христианству не имеют никакого отношения»). В противоположность этому бого-человечность Христа является символом самой сокровен­ной связи между Богом и человеком, между небесным и земным. На Вселенском соборе в Халкидоне (451 г.) был утвержден догмат о Богочеловеке и были отвергнуты учение (Ария) о том, что Христос был просто человеком, и учение (Евтихия) о том, что Он был «только Богом, и ничего в нем не было человеческого». Собор провозгла­сил: Христос есть одновременно и Бог, и предвечный человек (по прообразу которого был сотворен земной человек, Адам), сын человеческий без греха - понятие, которое сегодняшний европеец уже не может себе пред­ставить. Соединенные «две природы в одном и том же Христе, неслиянно, непревращенно, нераздельно, неразлу-чимо, при этом разница природ не исчезает, а еще более сохраняется особенность каждой природы, и обе сходятся

в одно Лицо». Это означает, что вечный Бог и вечный человек (Адам) родственны по сути. Они изначально столь схожи и столь согласованы друг с другом, что смо­гли срастись во Христе в одно органичное личностное единство. Этой великой идеи твердо придерживалось

русское Православие. (С какой любовью и благоговением писал о ней Соловьев!) Она является чистейшим и возвышеннейшим отражением врожденной гармонии в русской душе, глубинным выражением ее вселенского чувства.

Об этой Руси Киевского периода Европа знает так мало, что неудивительны суждения - точнее, предрассудки - как, например, у Шпенглера, о том, что Россия вопло­щает собой извечную апокалипсическую ненависть к ан­тичной культуре. Это совершенно несвойственно русским X-XV веков. При слове "Россия" не следует думать толь­ко о Достоевском. Ведь и Пушкин - русский, личность

более гармоничная, чем Гете, и своим внутренним спо­койствием, своей просветленной эстетикой он гораздо ближе грекам, чем творец "Фауста".

У русских тоже была своя готическая эпоха, воплотившая гармоничный архетип, пожалуй, в более чистой форме, чем Запад. Поэтому в Средние века они ощущали свое единство с одинаково настроенными народами Европы, воспринима­ли себя органической частью западноевропейского христи­анства, несмотря на церковный раскол 1054 года117, и

прекрасно чувствовали себя в этой общности. До воен­ных стычек с западными соседями тогда не доходило. Судьбоносная проблема - Россия и Европа - тогда не существовала. Душевная общность европейского Востока и Запада позволяла, даже понуждала обоих к политичес­кой общности. Индивидуалистическая историография, по своему обыкновению, ошибается и здесь, приписывая

развитие этих связей прозорливости отдельных князей или заключению отдельных союзов или договоров. С рус­ской стороны эта тема тоже не всегда находит правиль­ную оценку. Например, защищая политику Петра I, западники, как и Соловьев в своей критике уходящего славянофильства, указывали на то, что и до Петра I киевские великие князья искали связей с Западом. Это верно, но ведь Европа эпохи Петра I была иной, чем в 1200 году. С той Европой Россия была внутренне близка, с Европой же более позднего времени - душевно проти­воположна.

Первые колебания русского чувства гармонии пришли с

юга. Из Византии в русскую душу стал проникать чуже­родный ей властный римский дух. С той поры жесткая догматика и пустой формализм стали давить на сердеч­ную, безыскуственную, детскую веру русских. Это проти­воречие особенно четко проявилось в живописи, в кото­рой наряду с задушевно изображаемым ликом Спасителя стали появляться образы Христа Пантократора, Вседержи­теля, олицетворяющего не Спасителя человечества, а церковное всемогущество. Столкновение византийского православия с русским благочестием стало роковым для дальнейшего развития Руси. Без этого не могли бы поя­виться цезарепапизм и государственная церковность, не было бы раскола XV века на православных и староверов, как и фанатичной борьбы революционеров XIX и XX веков против Церкви, связанной с монархией.

Без Визан­тии не было бы ни раскольников, ни безбожников118.

Два других события, определивших духовную судьбу русских, имели место в первой половине XIII столетия:

это татарское нашествие на Востоке и германское - на Западе. С татаро-монгольским игом не идет в сравнение никакое другое явление в европейской истории. Оно тяготело над русскими почти два с половиной века (1238-1480), и тем не менее ни в государственном плане, ни в духовном они не погибли, хотя это и нанесло их душе глубокий ущерб, не преодоленный по сей день. Все наро­ды, будучи долго порабощенными, обнаруживают в виде общего признака ущербность правосознания. Испытав слишком много бесправия, они теряют веру в нравствен­ную и практическую ценность права. В то время как человек, обеспеченный правом, настаивает на своем достоинстве, бесправному приходится прибегать к низ­менным средствам - заискиванию, подкупу, воровству. Тот, кто является постоянным объектом преступления, вынужден защищаться и мстить также посредством преступления. С исчезновением чувства свободы исчезает самоуважение и смысл личной ответственности. Чувство долга может быть только там, где есть защита прав. Рабы лишь отбывают поденщину, но они не выполняют своего долга. Перед ними нет задач, которые поддержи­вали бы в них человеческое достоинство. С' татарским игом в русских появились черты нечестности и раболе­пия. С тех пор душу русского человека нередко стали омрачать приступы жестокости. Тот, кого долго мучают, непрочь помучить и сам. Душевно истерзанному стано­вится легче, когда он видит страданья другого. До татарского ига Русь не знала ни царизма, ни крепостного права. Не царская Москва XVI века, а вольный Новгород XIV-го - вот отражение сущности русского духа. Само­державие - это татарское инородное тело в плоти рус­ского народа. В самодержавии с монголо-татарским пере­плетается и другой чуждый элемент - римско-византий-ский. Глубоко символичен тот факт, что первые москов­ские цари носили татарское облачение и римский титул

(поскольку царь происходит от римского Caesar11?).

Рим­ский цезаризм и татарское ханство - родственные формы правления. Между способами правления Нерона и Ивана Грозного нет разницы. Совершенно очевидно, что без татарского деспотизма русская душа развивалась бы со­вершенно иначе. Революционное движение, от Герцена до Ленина, в своей своеобразной истории, полной стра­даний и почти религиозной одержимости, было направ­лено против того несвойственного русским римско-татар-ского духа, который оно было призвано окончательно сломить120. Без татарского нашествия не было бы рус­ской революции!

Искажение правового сознания со времен татарского ига имело и одно неожиданно благотворное последствие, правда, лишь для светлейших умов русской культуры. Оно проторило путь к пониманию того, что правовая идея не является высшим принципом этики, что выше

ее идея любви, стоящая по ту сторону права и беспра­вия, вины и отмщения, - идея всепрощающего, всеочи-щаюшего добра, навсегда закрывающая истоки человечес­кой вражды и тем самым открывающая возможность

Царства Божия на земле121. Эта стержневая идея хри­стианства, наталкивающаяся на упорнейшее сопротивле­ние с момента своего возникновения и по сей день, была с легкостью подхвачена нравственной элитой Рос­сии и культивировалась ею с гораздо большей серь­езностью, чем это делалось на Западе. Запад, страда­ющий переоценкой правового принципа, не смог через него перешагнуть. Может быть, то была воля прови­дения - принизить правовое сознание русских, ,чтобы где-то, когда-то, в одном уголке земли могло быть осущест­влено учение Христа о примате любви.

Третьим, довольно значительным, а по своим отдален­ным последствиям и самым важным событием в истории

русской души было германское нашествие начала XIII века. Тогда шведы, датчане и немцы вторглись с Балтий­ского моря на русские земли, основали Ригу и Ревель, добрались до Пскова и Новгорода. Таков был ответ на настоятельные просьбы, с которыми русские обращались к христианскому Западу, чтобы тот помог им отразить натиск язычников-татар. То было первым русским опы­том познания европейцев, довольно горьким опытом. Тогда были посеяны первые семена отталкивания от Запада. Помимо этого, правда, германское нашествие поначалу не отразилось на развитии русской души. Одна­ко потеря плодородных прибрежных земель, с которой трудно было смириться политически и экономически, по­буждала к попыткам отвоевать их. Эта потеря заставляла русских, несмотря на их восточные проблемы, не упус­кать из виду Европу и все больше втягиваться в судьбы ее народов. Так из борьбы между германцами и русски­ми в Прибалтике возник конфликт всемирно-историческо­го значения - между Европой, ставшей прометеевской, и Россией, оставшейся готической. Для России это - несом­ненно самая значительная и самая мрачная глава во всей

ее истории. А, может быть, и для Европы! — Как писал Мережковский: 800 лет мы спали; в столетие между Петром и Пушкиным мы проснулись; в десятилетия меж­ду Пушкиным и Толстым мы пережили три тысячелетия европейской истории. Из этого утверждения вытекает, что все ужасы татарского ига приходятся на время рус­ского сна! Трудно более ярко выразить тот факт, что то­лько после прикосновения России к Европе при Петре I начала проясняться великая судьба русского народа. Три мощных вала нового, прометеевского, мироощущения прокатились по России - в начале XVIII, XIX и XX сто­летий. Сначала оно шло через европеизаторскую полити­ку Петра I, затем через идеи Французской революции, воздействию которых подверглась русская армия во Фран­ции после войны с Наполеоном, и наконец, - через ате­истический социализм, захвативший власть в России в 1917 году. Особенно тогда, когда русские побеждали на полях сражений и вступали в зону европейской куль­туры, - в 1709, 1815 годах, - они беспрепятственно и глубоко вдыхали в себя западный яд. Так что победы приносили им гораздо больше вреда, чем их поражения.

Борьба между сменяющими друг друга эоническими архетипами нигде не проходит без крайне болезненных потрясений. В Европе она привела к Тридцатилетней войне, в России - к большевизму. В Европе она приняла облик религиозных войн; в России сначала проявилась в

виде национальной проблемы: "Россия и Европа". Но и тут она вскоре тоже приняла религиозный характер: восточное христианство или западное безбожие? И в Тридцатилетней войне, и в большевизме речь идет о решении одного и того же спора - противоречия между прометеевским и готическим мироощущением. Вед^ и большевизм начал свою борьбу с протеста. Так, с опозда­нием и зачастую в гротескной форме, он перенял насле­дие протестантизма. То, что на Западе началось с Люте­ра, на Востоке должно было закончиться Лениным. (Про­межуточными звеньями цепи были Кант, Гегель122 и

Маркс.) — Но каждый раз, как только прометеевская волна заливала Россию, ее народ немедленно, инстинк­тивно чувствовал, в чем дело. Он называл антихристом Петра I; антихристом он называл Наполеона, якобинца, сына революции; царством антихриста называют совет­ское государство русские, оставшиеся верными Церкви.

5 Заказ 1265

65

Большевики тоже чувствуют эту внутреннюю связь с прометеевской эпохой. Они проявляют большую симпа­тию к Петру I, заслуги которого описываются в учебни­ках и обильно восхваляются в советском фильме о Петре; большевики чувствуют свое родство и с якобинцами. (Одному из современнейших русских линкоров дали имя "Марат".) То есть они знают, в чьих рядах находятся.

Прометеевское мироощущение нашло себе в север­ных странах благоприятную почву, на которой оно пусти­ло ростки, распространяясь оттуда дальше. Русский же человек, совершенно иной в своей основе, оказывал это­му сопротивление всей своей внутренней сутью, восста­вая против новых идеалов даже тогда, когда ему каза­лось, что он им отдавался. Он усваивал их только в

порядке фальсификации. Вероятно, большевизм является последней грандиозной, обреченной на провал попыткой насильственно насадить на русской почве прометеевские фантомы. Русский с его живым чувством Вселенной, постоянно влекомый к бесконечному при виде своих бескрайних степей, никогда не будет созвучен прометеев­ской культуре, проникнутой "точечным чувством" и на­правленной на автономию человеческой особи или, что одно и то же, - на сокрушение Богов. Чем бесцеремон­нее был напор новых сил, тем яростнее и болезненнее становилась конвульсивная реакция гармонически настро­енной древнерусской души. Мучительно сгибалась она от

раздвоения между мощью русского ландшафта и духом новой эпохи. Все отчаяннее противилась она новому архетипу. С эпохи Петра I русская культура развивалась в чуждых ей формах, которые не вырастали органически из русской сущности, а были ей навязаны насильно. Это

привело к псевдоморфозе*2* культуры. Результатом стал

душевный надлом, отмечаемый почти во всех проявлениях жизни последних поколений; та русская болезнь души, от которой сегодня - по крайней мере косвенно, в виде самозащиты - лихорадит все народы земли. Это - пароксизм всемирно-исторического масштаба.

Гармоническое мироощущение гораздо уязвимее лю­бого другого. Только избранному человеческому типу дано видеть гармонию мира, несмотря на наполняющие его страдания, пороки и несправедливости. Такую картину мира дольше всех, пожалуй, смогли сохранить китайцы. Когда же она начинает колебаться, человеческая душа

видит два пути спасения. Она либо аскетически отстра­няется от этого бренного мира, либо стремится создать вокруг себя врожденную гармонию и становится мессиан­ской. Аскетическим путем шел эллинизм. Он вылился в мрачную религию искупления неоплатонизма, в которой уже не узнать гомеровской ясности раннего греческого периода. Духовность постготической Европы также часто

принимала аскетические черты, отворачиваясь от вещест-

венного мира. У русских такая установка наблюдается лишь в виде исключения. К ней был очень склонен Ско­ворода124 (1722-1794). Точнее всего его можно характери­зовать эпитафией, которую он просил высечь на своем надгробье: «Мир ловил меня, но не поймал». Аскетичен русский монах. Он гораздо ближе буддийскому бикше, чем монаху римско-католической Церкви. Он ищет

одиночества для обретения себя, а не служения миру12*. И если он все же вызывает у православных большее

уважение, чем русский священник или монах в западном

христианстве, то из этого следует заключить, что русская душа не чужда аскетическим наклонностям. Но эти наклонности не типичны для современного русского человека. Типичной установкой, с которой он реагирует на прометеевские идеалы, является мессианство. — Развитие русской души последнего времени отмечено все более мучительным страданием из-за возрастающего противо-

речия между врожденной гармоничностью и внешним напором дисгармоничной прометеевской культуры. Так, готическая картина мира, в которой нераздельно перепле­тались преходящее и непреходящее, уступает место мета-

физическому дуализму, разрывающему два этих начала.

ясных очертаниях он просматривается уже у Сковоро-

ды, перерастая в потрясающий эпос противоборства двух миров у Достоевского. При этом для русского человека

характерно то, что он делает акцент на потустороннем мире даже тогда, когда он его в своем сознании отри-

цает или думает, что отрицает, ь этом ощущении нераз-

рывной связи с вечностью он - полностью азиат. Его неудовлетворенность миром - лишь негативное выраже­ние того, что он - по выражению Достоевского - носит в душе свой более чистый образ, нежели другие народы, а именно - образ Спасителя. Недовольство и удивление, с каковыми он взирает на мир, показывают лишь степень его охваченности и взволнованности божественным.

5*

67

нем издревле живет и действует меркнущий на глазах образ божественной гармонии, и чем больше ему не хватает ее вокруг себя, тем настойчивее пытается он восстановить это утраченное в окружающем мире. Он хочет преобразовать дисгармоничный внешний мир по внутреннему небесному образу. А это и есть основная черта мессианского человека. Последнее его слово не чистая посюсторонность, как у прометеевского человека, а Царство Божие.

Он любит этот мир не ради его самого, а ради выяв­ления в нем Божественного мира Он ценит этот мир лишь постольку, поскольку видит в нем исходный материал для осуществления своей миссии. Мессианизм и есть осознан­ное собственное призвание. То, что гармоничный человек видит вокруг себя уже осуществленным, мессианский -

должен еще только осуществить. Поэтому он активнее человека гармоничного и тем более - аскетического.

Мессианское жизнеощущение русских восходит к XVI столетию. Впервые оно появляется у религиозного писа­теля Филофея126 (старец псковского Елеазарова монасты­ря). От него исходит учение о Москве как о третьем Риме, призванном объединить в себе первый и второй Рим (Византию). Уже здесь мы наталкиваемся на при­знак истинного мессианизма, наглядно отличающий его от любых империалистических целей: мессианский чело­век соединяет разделенное, тогда как империалистичес­кий - разъединяет связанное. Филофей не учит тому, что Москва должна оттеснить, сменить или превзойти Рим и Византию; он учит тому, что Москва должна принять их в себя примирившимися. Воля к примирению всегда была спутником русского мессианства. Соловьев в своей работе "Три силы" отводит России роль третьей силы, которая должна органически соединить две предшест­вующие исторические силы: единство без свободы, оли­цетворяемое исламистской Азией, и свободу без единства, олицетворяемую постготической Европой. Булгаков (в

"L'Orthodoxie", 1937)127 возлагал на русскую Церковь зада­чу примирить Рим и протестанство. Это - «внутренний путь, внутренняя необходимость для вселенской Церкви в

ее продвижении к единству». Именно эту мысль хотел высказать и Достоевский, называя русских народом-бого­носцем. Общий смысл всех этих учений - вернуть чело­вечеству утраченную гармонию.

Мессианское жизнеощущение не позволяет русскому человеку довольствоваться простым познанием истины. Оно побуждает его также жить согласно этой истине, осуществляя более высокий порядок в более низком. Русский ищет не знания, а жизни в форме познания. Поэтому для него только жизнь в согласии с Божьей волей является правильным путем к богопознанию. «Нельзя склоняться перед христианской истиной и в то же время смиряться с антихристианской действительно­стью как с чем-то вечно неизменным и неизбежным» (Соловьев). Русскому человеку чуждо трусливое отрицание духа, и оно ему нестерпимо, когда он с этим встречает­ся. Сколь многие из русских поэтов заплатили темницей за свои умонастроения! Каждый сам подает пример тому, чему он учит. В русской литературе нет ничего, подобного Шопенгауэру, который как человек был гур­маном и щеголем, а как мыслитель рекомендовал воздер­жание от земных благ. Русский послушен голосу совести, он исповедует его и жертвует собой. Когда в 1881 году Александр II пал жертвой покушения, Толстой и Соло­вьев, независимо друг от друга, выступили за поми­лование убийцы.

Соловьев, ему было тогда 28 лет, лишился кафедры и

средств к существованию и умер преждевременной смер­тью, износившись от своей беспокойной жизни. Вот это по-русски! Русский не выносит расхождения между исти­ной и действительностью. Примечательно, что в русском языке для двух этих понятий существует одно и то же слово - правда. В своем редком двойном смысле оно означает то, что есть, и то, что должно быть. Русский не может жить иначе, как, не задумываясь, вносить элемен­ты высшего порядка в вещественный мир, даже если этот мир их отторгает. В конечном счете, земное при­носится в жертву идее. — Сугубо мессианским предстает и более позднее русское христианство. Вершина его

требований - построение царства Божия на земле12*. В

этом процессе, который являет собой одновременно осу­ществление Божественного и освящение мира, снова сливаются воедино вечное и временное. Тем самым снимается напряженность между двумя мирами. Это

мысль о christificatio129, которую высказал Ленау*30 (тоже

славянин!) в поэме "Альбигойцы":

«В полной мере Христос на земле нам еще не являлся, Божий образ Его в человеке еще предстоит завершить».

Мессианский дух веет и в политических судьбах России. Для русского человека, как и для дохристианских иудеев, характерна близость религии и истории; у рус­ских дух и дело, идея и политика стремятся соединиться в одно целое. Русские мыслители и поэты активно вклю­чались в русскую жизнь. Сколько из них посвятили луч­шие годы своей жизни политической публицистике! Назову лишь Киреевского, Соловьева, Достоевского, Роза­нова131. Мессианской является русская национальная идея

от Священного Союза132 Александра I - до болыневицкой пропаганды освобождения мирового пролетариата. Прав­да, меняются формы ее проявления, но для острого взгляда очевидна ее неизменная сущность.

Мессианское жизнеощущение, особенно политический мессианизм, русский человек разделяет с другими славяна­ми. Мессиански окрашенный католицизм является той силой, которая душевно объединяет разделенную Польшу и подготавливает ее политическое воссоединение. Религи­озность древнехристианского энтузиазма и национальное

чувство взаимно соединяются, особенно в культе Девы Марии. Богородица становится некоронованной Короле­вой Польши. Самый древний польский национальный гимн "Богородица" - гимн Деве Марии! Мицкевич133,

связанный через свою мать с одной иудейской сектой, сознательно внес мессианские элементы Ветхого Завета в польскую национальную идею. Она и поныне сохраняет свою религиозную сущность. — Мессианским порывом были проникнуты и гуситские войны чехов. Они ощуща­ли себя «Божиим народом, призванным защищать истину заповедей Господних». Охваченные религиозным рвени­ем, они даже своим поселкам давали религиозные назва­ния (об этом и сегодня напоминает Табор134). Еще в

конце XVIII века мессианское сознание было у них столь живо, что несколько сот крестьян вместе с семьями пере­шли в иудаизм, чтобы стать членами избранного народа. — Славянские народы стали мессианскими потому, что они пережили более кровавую и полную страданий исто­рию по сравнению с другими нациями. Русские пережи­ли татарское иго, славяне на Балканах - бедствия от турок, поляки - раздел их государства, чехи - закат Вели­коморавской державы1первого государственного обра­зования славян. Чем больше человек страдает, тем меньше в нем готовности примириться с окружающим его миром, тем сильнее желание скорее избавиться от него, нежели добиться в нем защищенного положения. Так в очистительном огне страданий рождается мес­сианство.

До тех пор, пока мессианская душа надеется спасти мир, лишенный ее гармонии, она еще не достигла пре­дела своих мучений. Но напряженность между внутрен­ним и внешним может дойти до такой степени насилия, что это становится невыносимым. Такой степени напря­женности России достигла при Достоевском. С этого момента развернувшаяся во всю прометеевская культура

черной роковою тучею нависла над всем русским. Теперь

уже стало неопровержимо ясно, что невозможно оконча­тельно изгнать грех из земной жизни. Это та же мысль, которая угнетала Лютера: человек испорчен до мозга костей, он - порождение дьявола. Но Лютер сделал из этого заключение, что вечное в человеке должно быть защищено от мира. Так он создал религию без мирской власти и мирскую власть - без религии. Русский же, исходя из того же осознания, приходит к противополож­ному заключению: если мир плох - туда ему и дорога! Так доходит до русского нигилизма, рождения апокалипси­ческой души, до настоящей тоски по концу человеческой

истории. Аскетическому индусу безразлично, что будет после него: погибнет ли или продолжит существование сей бренный мир, от которого он отвернулся. Русский же хочет быть свидетелем этого крушения. Его натянутая, как струна, душа настроена на это мгновенье. «Империя лопнет - в этом я не сомневаюсь. Я бы только хотел, чтобы она лопнула на наших глазах», - говорил Баку­нин136. — Именно с этого момента русский становится

способен пойти до конца, упиваясь мыслью о собственной гибели. Только теперь он принимает тот образ, в котором мы его знаем сегодня. Он весь превращается в один-единственный восторженный вопль о спасительном конце всего сущего. Он становится пленником истеричной одер­жимости, которая не оставляет и следа от прежней древ­нерусской гармонии. С нигилизмом русское мессианство вступает в стадию своего вырождения. Теперь больше нет веры в возможность органичного воссоединения Бога и мира. Теперь уже спасение мыслится как распад всего

преходящего. Зажатый в тиски индивидуальности, рус­ский страдает из-за отлучения от высшего порядка, который не совпадает с действительностью и уже нико­гда не сможет совпасть с нею. Только это сознание превращает его в отчаявшегося разрушителя. Он весь

охвачен болью конечности мира, муками ограниченности. Отсюда убеждение, что этот мир не должен быть, и отсюда горячее желание увидеть его гибель. Из' этой бездны страдания бьет первоисточник апокалипсической ненависти к жизни, которая живет сегодня в русской душе одновременно с глубокой любовью к земле. Так, русские из крестьян и святых превратились в народ революционеров и фантастов. Столь апокалипсические настроения у прометеевского человека крайне редки. Там, где они в виде исключения возникают, как, например, у

анабаптистов137, их сразу же клеймят как глупость или

экзальтацию. Европеец не носит в себе никаких эсхато­логических ожиданий, тогда как русский не может без них жить. Время от времени и среди европейцев появляется какой-нибудь не в меру рьяный разрушитель всяческих форм, несущий на себе проклятие исключения:

Генрих фон Клейст138 или Ницше, Леон Блуа139 или

Винсент Ван Гог140. Но какими одинокими, какими чу­жими, и как "по-русски" выделяются они в своем евро­пейском окружении! — Апокалипсический русский чело­век похож на первых христиан, которые, зная о близком пришествии Спасителя, молились: «Да приидет Царствие Твое, и да прейдет мир сей». Для них столь же ха­рактерным было добавление второй фразы в молитве, сколь характерно для европейцев опущение ее. Вот это «да прейдет мир сей, да приидет Царствие Твое» - и стало лейтмотивом новой русской культуры. Но русский человек не останавливается на том месте, где оста­новились первые христиане. Он не намерен, сложив руки, ждать, когда сей грешный мир погибнет от удара божественного всемирного Судьи. В своем апокалип­сическом возбуждении русский уже не может ждать. Он должен помочь, он должен соучаствовать. Он должен сам разрушить мир. Так отрицание мира перерастает в стремление к его уничтожению. В этом сущность рус­ского нигилизма. Это - пессимизм в действии, разру­шительная месть русской религиозности Европе, запозда­лый реванш за вторжение Наполеона. С болыпевицкой революции начинается расплата за Французскую, плодом которой она является. Она сознательно хочет сделать Россию европейской, даже американской. Но в конечном счете получится Россия, очищенная от Европы. Боль­шевизм, как и Реформация, тоже является ярким приме­ром парадоксальности истории.

Русский нигилизм имеет религиозную природу. Это религиозный аффект, перешедший в отрицание. Это -религия уничтожения, предполагающая существование

высшего мира в качестве скрытого контраста. Ведь только по сравнению с высшим миром действительность может вызывать такое отвращение. Русский нигилист смотрит на свою разрушительную работу как на «творче­ское наслаждение» (так выразился Бакунин). Смутно ощущает он низвержение существующего порядка как облегчение возможности для грядущего, лучшего; как

жертву тому богу, которого он не знает, или не хочет знать. Такой возвышенный мыслитель, как Соловьев, и такой неистовый, как Бакунин, обладают одинаковым глубинным пластом души, в котором коренятся как хри­стианские ожидания спасения одного, так и безбожные проклятия другого. В первом случае акцент делается на позитивную сторону - упование на грядущее; во втором -на негативную, на разрушение старого; и в зависимости от этого мы имеем дело с мессианским или с нигилисти­ческим типом. Но оба они имеют апокалипсическую душу, жаждущую конца истории. Оглядываясь вокруг себя, они испытывают одно и то же щемящее чувство: всего этого не должно быть. И лишь вопросом темпера­мента является - ждать ли крушения мира в благоговей­ной надежде на милость Божию или стараться вызвать конец собственными усилиями. При этом ббльшая актив­ность свидетельствует о большей степени внутреннего беспокойства.

Тоска по концу мира появляется уже у Гоголя. В "Мертвых душах" (1841) есть знаменитое место: «И ка­кой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: "черт побери все!" - его ли душе не любить ее?.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка не­сешься?» У Герцена в книге "С того берега" (1850) это ощущение выливается в яростный дифирамб разруше­нию141: «Так может вновь возникнуть революция, и

кровь потечет потоками. И что же из этого выйдет? Что бы ни получилось, достаточно того, что в этом пожаре безумия, ненависти, мести, возмездия и вражды погибнет

мир. А потому да здравствует хаос, да здравствует смерть, мы хотим быть палачами прошлого... вещайте о смерти, показывайте людям старого мира каждую рану на его груди, указывайте на малейший успех разруше­ния, объясняйте им, что этот мир не может выздороветь, что в нем нет ни опоры, ни веры, что он больше никем не любим, что он цепляется за свои предрассудки, г говорите о смерти как о радостной вести грядущего осво­бождения». Вот они - истоки, из которых пропаганда Коминтерна заимствует свои лозунги. Соловьев в свои молодые годы верил в то, что когда-нибудь свершится единение мира с Богом, но и его иоанновская жизнь была омрачена к концу апокалипсическими настроени­ями. Так символически он участвует в общей душевной

судьбе своего народа. В его последних работах ("Три разговора") озабоченность судьбой Европы погружается в

мрачную тьму. Беспорядки в Китае (1900 г.)142, предска­занные им в стихотворении "Панмонголизм", казались ему началом всеобщего крушения. Достоевский провоз­глашал: конец мира близок. Толстой: человеческий род должен угаснуть. Мережковский: мы, русские, видим конец мировой истории. И Печерин: как сладостно отчизну ненавидеть, и жадно ждать ее уничтоженья,

видя в этом зарю всемирного возрождения!143 — Мереж­ковский упивается перепитиями катастрофы, описывая гибель первой человеческой цивилизации (Атлантиды) и думая при этом о гибели второй, ныне существующей. Еще дальше идет Бердяеву ожидая в обозримое время конец истории; причем не конец какой-то отдельной культуры, а вообще конец всего преходящего. Наконец,

надо отметить видение безымянного*** о добровольном

самоуничтожении мира, поскольку оно особенно харак­терно для нигилистических настроений: «Я бы хотел, чтобы весь мой родной город Романов устремился к берегу Волги, с женщинами, даже с детьми; чтобы все они кинулись в воду и пошли на дно, чтобы не дать себя одурачить мирскими соблазнами. Как было бы весело, если бы мир запылал от края до края, вместе со всеми старцами и младенцами, чтобы никто из них не смог принять на себя печати антихриста. После моего родного города охватило бы огнем всю Россию, а за нею, возможно, и весь шар земной».

Всем им знаком восторг конца - то душевное состоя­ние, к которому подходят слова Ницше о дионисийском пессимизме. Они не видят иной возможности разрешить

загадку мира, как через гибель его и свою собственную. Но эта смерть не есть последнее "нет", а лишь темные врата, сквозь которые они пройдут к воскресению. Не к абсолютному ничто стремится русский нигилист, а к возрождению, к обретению той гармонии, в которой пребывала Россия 1200-х годов. Эта гармония утрачена, но не забыта. Если России суждено без помех следовать законам, свойственным ее природе, и дать им внешнее выражение для окружающего мира, то после долгой бес­примерной дороги блужданий она однажды вернется к

своим начальным душевным истокам. Только тогда добьется она своих высших свершений, поскольку это будет уже не спящая младенческим сном Россия XII века, а Россия знающая, прошедшая через свою противо­положность. Подобно тому, как европейская культура только в барокко, а не в готике, достигла вершины своих возможностей, так и русские могут ждать расцвета своей культуры только в связи с возрождением русской готики.

<< | >>
Источник: В. ШУБАРТ. Европа и Душа Востока. 2000

Еще по теме ИСТОРИЯ РУССКОЙ ДУШИ:

  1. ПРИДУМАННЫЕ ИСТОРИИ
  2. Духовные основы поэтики русской литературы.
  3. Русская литературнообщественная мысль первой четверти XIX века.
  4. Творческая история поэмы Гоголя «Мертвые души».
  5. Православие и католицизм. Деятельность Кирилла и Мефодия. Славянский алфавит. Церковнославянский язык. Принятие христианства на Руси. Первые русские православные подвижники. Раскол в славянском мире на католическую и православную части, его культурноисторические следствия
  6. § 1. Русский язык - национальный язык русского народа
  7. ИСТОРИЯ РУССКОЙ НАУЧНОЙ ПСИХОЛОГИИ
  8. История развития психологии в СССР
  9. 9. Развитие русской эстетической мысли
  10. ИСТОРИЯ РУССКОЙ ДУШИ
  11. РУССКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ
  12. ИСПАНЦЫ И РУССКИЕ МИССИЯ ИСПАНИИ
  13. ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ
  14. [ПСИХОЛОГИЯ КАК НАУКА О ДУШЕ][16]
  15. История алкоголя
  16. ВВЕДЕНИЕ В ОТОРИНОЛАРИНГОЛОГИЮ, ЕЕ СОДЕРЖАНИЕ, ЗАДАЧИ И МЕСТО СРЕДИ ДРУГИХ ОТРАСЛЕЙ МЕДИЦИНСКИХ ЗНАНИЙ. ИСТОРИЯ И ПУТИ РАЗВИТИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ОТОРИНОЛАРИНГОЛОГИИ
  17. Глава 1 История психиатрии
  18. Национальные образы здоровья и болезни (анализ представлений о здоровье и болезни в древнерусской культуре)