<<
>>

[КАТЕГОРИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ПСИХОЛОГИИ][99]

Два подхода в психологии — две схемы анализа

Последние годы в советской психоло­гии происходило ускоренное развитие от­дельных ее ветвей и прикладных исследо­ваний. В то же время теоретическим проблемам общей психологии уделялось гораздо меньше внимания.

Вместе с тем советская психология, формируясь на мар­ксистско-ленинской философской основе, выдвинула принципиально новый подход к психике и впервые внесла в психологию ряд важнейших категорий, которые нуж­даются в дальнейшей разработке.

Среди этих категорий важнейшее зна­чение имеет категория деятельности. Вспомним знаменитые тезисы К. Маркса о Фейербахе, в которых говорится, что глав­ный недостаток прежнего метафизическо­го материализма состоял в том, что он рас­сматривал чувственность только в форме созерцания, а не как человеческую деятель­ность, практику; что деятельная сторона, в противоположность материализму, разви­валась идеализмом, который, однако, пони­мал ее абстрактно, а не как действитель­ную чувственную деятельность человека[100].

Именно так обстояло дело и во всей домарксистской психологии. Впрочем, и в современной психологии, которая разви- вается вне марксизма, ситуация остается прежней. Деятельность и в ней интерпре­тируется либо в рамках идеалистических концепций, либо в естественнонаучных, материалистических по своей общей тен­денции направлениях — как ответ на вне­шние воздействия пассивного субъекта, обусловленный его врожденной организа­цией и научением. Но именно это и раска­лывает психологию на естественнонаучную и психологию как науку о духе, на психо­логию бихевиористскую и "менталистс- кую". Возникающие в связи с этим в пси­хологии кризисные явления сохраняются и сейчас; они только "ушли в глубину", стали выражаться в менее явных формах.

Характерное для наших дней интен­сивное развитие междисциплинарных ис­следований, связывающих психологию с нейрофизиологией, с кибернетикой и ло­гико-математическими дисциплинами, с социологией и историей культуры, само по себе еще не может привести к реше­нию фундаментальных методологических проблем психологической науки.

Остав­ляя их нерешенными, оно лишь усилива­ет тенденцию к опасному физиологичес­кому, кибернетическому, логическому или социологическому редукционизму, угро­жающему психологии утратой своего предмета, своей специфики. Не является свидетельством теоретического прогрес­са и то обстоятельство, что столкновение различных психологических направлений потеряло сейчас свою прежнюю остроту: воинствующий бихевиоризм уступил место компромиссному необихевиоризму (или, как говорят некоторые авторы, "субъективному бихевиоризму"), гешталь- тизм — неогештальтизму, фрейдизм — неофрейдизму и культурной антрополо­гии. Хотя термин "эклектический" при­обрел у американских авторов значение чуть ли не высшей похвалы, эклектичес­кие позиции никогда еще не приводили к успеху. Научный синтез разнородных комплексов, добытых психологических фактов и обобщений, разумеется, не мо­жет быть достигнут путем их простого соединения с помощью общего переплета. Он требует дальнейшей разработки кон- цептуального строя психологии, поиска новых научных теорий, способных стянуть разошедшиеся швы здания психологичес­кой науки.

При всем многообразии направлений, о которых идет речь, общее между ними, с методологической точки зрения, состо­ит в том, что они исходят из двучленной схемы анализа: воздействие на реципи­рующие системы субъекта — возникаю­щие ответные — объективным и субъек­тивнее — явления, выезыеваемыее данныем воздействием.

Схема эта с классической ясностью выступила уже в психофизике и физиоло­гической психологии прошлого столетия. Главная задача, которая ставилась в то время, заключалась в том, чтобы изучить зависимость элементов сознания от пара­метров вызывающих их раздражителей. Позже, в бихевиоризме, т. е. применитель­но к изучению поведения, эта двучленная схема нашла свое прямое выражение в зна­менитой формулеS — R.

Неудовлетворительность этой схемы заключается в том, что она исключает из поля зрения исследования тот содержа­тельный процесс, в котором осуществля­ются реальные связи субъекта с предмет­ным миром, его предметную деятельность (нем.

Tätigkeit — в отличие от Aktivität). Такая абстракция от деятельности субъ­екта оправдана лишь в узких границах лабораторного эксперимента, имеющего своей целью выявить элементарные пси­хофизиологические механизмы. Достаточ­но, однако, выйти за эти узкие границы, как тотчас обнаруживается ее несостоя­тельность. Это и вынуждало прежних ис­следователей допускать при объяснении психологических фактов вмешательство особых сил, таких, как активная апперцеп­ция, внутренняя интенция и т. п., т. е. все же апеллировать к деятельности субъекта, но только в ее мистифицированной идеа­лизмом форме.

Принципиальные трудности, создавае­мые в психологии двучленной схемой ана­лиза и тем "постулатом непосредственно­сти"[101], который скрывается за ней, породили настойчивые попытки преодо­леть ее. Одна из линий, по которой шли эти попытки, нашла свое выражение в под­черкивании того факта, что эффекты вне­шних воздействий зависят от их прелом­ления субъектом, от тех психологических "промежуточных переменных" (Э.Толмен и другие), которые характеризуют его внутреннее состояние. В свое время С. Л. Рубинштейн выразил это в формуле, гла­сящей, что "внешние причины действуют через внутренние условия"[102]. Конечно, фор­мула эта является бесспорной. Если, од­нако, под внутренними условиями подра­зумеваются текущие состояния субъекта, подвергающегося воздействию, то она не вносит в схему £ — R ничего принципи­ально нового. Ведь даже неживые объек­ты при изменении своих состояний по-раз­ному обнаруживают себя во взаимодействии с другими объектами. На влажном, размягченном грунте следы бу­дут отчетливо отпечатываться, а на сухой, слежавшейся почве — нет. Тем яснее про­является это у животных и человека: го­лодное животное будет реагировать на пи­щевой раздражитель иначе, чем сытое, а у человека, интересующегося футболом, сообщение о результатах матча вызовет совсем другую реакцию, чем у человека, к футболу вполне равнодушного.

Введение понятия промежуточных пе­ременных, несомненно, обогащает анализ поведения, но оно вовсе не снимает упомя­нутого постулата непосредственности.

Дело в том, что хотя переменные, о которых идет речь, и являются промежуточными, но толь­ко в смысле внутренних состояний самого субъекта. Сказанное относится и к "моти­вирующим факторам" — потребностям и влечениям. Разработка роли этих факто­ров шла, как известно, в очень разных на­правлениях — и в бихевиоризме, и в шко­ле К. Левина, и особенно в глубинной психологии. При всех, однако, различиях между собой этих направлений и разли­чиях в понимании самой мотивации и ее роли неизменным оставалось главное: про­тивопоставленность мотивации объектив­ным условиям деятельности, внешнему миру.

Особо следует выделить попытки ре­шить проблему, идущие со стороны так называемой культурологии. Признанный основоположник этого направления Л. Уайт[103] развивал идею "культурной де­терминации" явлений в обществе и в пове­дении индивидов. Возникновение челове­ка и человеческого общества приводит к тому, что прежде прямые, натуральные свя­зи организма со средой становятся опос­редствованными культурой, развивающей­ся на базе материального производства[104]. При этом культура выступает для инди­видов в форме значений, передаваемых ре­чевыми знаками-символами. Исходя из этого, Л. Уайт предлагает трехчленную формулу поведения человека: организм человекаxкультурные стимулы — пове­дение.

Формула эта создает иллюзию преодо­ления постулата непосредственности и вы­текающей из него схемыS — R.Однако введение в эту схему в качестве посред­ствующего звена культуры, коммуни- цируемой знаковыми системами, неизбеж­но замыкает психологическое исследование в круг явлений сознания — общественного и индивидуального. Происходит простая подстановка: место мира предметов теперь занимает мир выработанных обществом знаков, значений. Таким образом, мы сно­ва стоим перед двучленной схемойS — R, но только стимул интерпретируется в ней как "культурный стимул". Это и выража­ет дальнейшая формула Л.Уайта, пос­редством которой он поясняет различие в детерминации психических реакций (minding) животных и человека.

Он запи­сывает эту формулу так:

Vm = f(Vb)— у животных,

Vm = f(Vc)— у человека,

гдеV—переменные,m — психика,b — телесное состояние (body), с — культура.

В отличие от идущих от Дюркгейма социологических концепций в психологии, которые так или иначе сохраняют идею первичности взаимодействия человека с предметным миром, современная амери­канская культурология знает лишь воз­действие на человека "экстрасоматических объектов", которые образуют континуум, развивающийся по своим собственным "супрапсихологическим" и "супрасоциоло- гическим" законам (что и делает необхо­димой особую науку — культурологию). С этой, культурологической, точки зрения человеческие индивиды являются лишь "каталитическими агентами" и "средой выражения" культурного процесса3 . Не более того.

Совсем другая линия, по которой шло усложнение анализа, вытекающего из по­стулата непосредственности, была порож­дена открытием регулирования поведения посредством обратных связей, отчетливо сформулированным еще Н. Н. Ланге[105].

Уже первые исследования построения сложно-двигательных процессов у челове­ка, среди которых нужно особенно назвать работы Н. А. Бернштейна[106], показавшие роль рефлекторного кольца с обратными связями, дали возможность по-новому по­нять механизм широкого круга явлений.

За время, которое отделяет нас от пер­вых работ, выполненных еще в 30-е гг., те­ория управления и информации приобре­ла общенаучное значение, охватывая процессы как в живых, так и неживых системах.

Любопытно, что разработанные за эти годы понятия кибернетики позже были восприняты большинством психологов как совершенно новые. Произошло как бы их второе рождение в психологии — обстоя­тельство, создавшее у некоторых энтузиас­тов кибернетического подхода впечатление, что найдены наконец новые методологи­ческие основы всеобъемлющей психологи­ческой теории. Очень скоро, однако, обна­ружилось, что кибернетический подход в психологии также имеет свои границы, перейти которые можно только ценой под­мены научной кибернетики некоей "ки­бернетической мифологией"; подлинно же психологические реальности, такие, как психический образ, сознание, мотивация и целеобразование, фактически оказались ут­раченными.

В этом смысле произошло даже известное отступление от ранних работ, в которых развивался принцип ак­тивности и представление об уровнях ре­гулирования, среди которых особо выде­лялся уровень предметных действий и высшие познавательные уровни.

Понятия современной теоретической кибернетики образуют очень важную плос­кость абстракции, позволяющую описывать особенности структуры и движения ши­рочайшего класса процессов, которые с помощью прежнего понятийного аппарата не могли быть описаны. Вместе с тем ис­следования, идущие в этой новой плоско­сти абстракции, несмотря на их бесспор­ную продуктивность, сами по себе не способны дать решение фундаментальных методологических проблем той или иной специальной области знаний. Поэтому нет ничего парадоксального в том, что и в пси­хологии введение понятий об управлении, информационных процессах и о саморегу­лирующихся системах еще не отменяет упо­мянутого постулата непосредственности.

Вывод состоит в том, что, по-видимому, никакое усложнение исходной схемы, вы­текающей из этого постулата, так сказать, "изнутри" не в состоянии устранить те методологические трудности, которые она создает в психологии. Чтобы снять их, нуж­но заменить двучленную схему анализа принципиально другой схемой, а этого нельзя сделать, не отказавшись от посту­лата непосредственности.

Главный тезис, обоснованию которого посвящается дальнейшее изложение, зак­лючается в том, что реальный путь преодо­ления этого, по выражению Д. К. Узнадзе, "рокового" для психологии постулата от­крывается введением в психологию кате­гории предметной деятельности.

Выдвигая это положение, нужно сразу же уточнить его: речь идет именно о дея­тельности, а не о поведении и не о тех нервных физиологических процессах, ко- торые реализуют деятельность. Дело в том, что вычленяемые анализом "единицы" и язык, с помощью которых описываются поведенческие, церебральные или логичес­кие процессы, с одной стороны, и предмет­ная деятельность, — с другой, не совпадают между собой.

Итак, в психологии сложилась следую­щая альтернатива: либо сохранить в ка­честве основной двучленную схему — воз­действие объекта — изменение текущих состояний субъекта (или, что принципи­ально то же самое, схему £ — R), либо ис­ходить из трехчленной схемы, включаю­щей среднее звено ("средний термин") — деятельность субъекта и соответственно ее условия, цели и средства, звено, которое опосредствует связи между ними.

С точки зрения проблемы детермина­ции психики эта альтернатива может быть сформулирована так: мы встаем либо на позицию, что сознание определяется окру­жающими вещами, явлениями, либо на позицию, утверждающую, что сознание оп­ределяется общественным бытием людей, которое, по определению Маркса и Энгель­са, есть не что иное, как реальный процесс их жизни[107].

Но что такое человеческая жизнь? Это есть совокупность, точнее, система сменя­ющих друг друга деятельностей. В деятель­ности и происходит переход объекта в его субъективную форму, в образ; вместе с тем в деятельности совершается также пере­ход деятельности в ее объективные резуль­таты, в ее продукты. Взятая с этой сторо­ны, деятельность выступает как процесс, в котором осуществляются взаимопереходы между полюсами "субъект — объект". "В производстве объективируется личность; в потреблении субъективируется вещь", — замечает Маркс[108].

О категории предметной деятельности

Деятельность есть молярная, не адди­тивная единица жизни телесного, матери­ального субъекта. В более узком смысле, т. е. на психологическом уровне, это еди­ница жизни, опосредованной психическим отражением, реальная функция которого состоит в том, что оно ориентирует субъек­та в предметном мире. Иными словами, деятельность — это не реакция и не сово­купность реакций, а система, имеющая строение, свои внутренние переходы и пре­вращения, свое развитие.

Введение категории деятельности в психологию меняет весь понятийный строй психологического знания. Но для этого нужно взять эту категорию во всей ее пол­ноте, в ее важнейших зависимостях и де­терминациях: со стороны ее структуры и в ее специфической динамике, в ее различ­ных видах и формах. Иначе говоря, речь идет о том, чтобы ответить на вопрос, как именно выступает категория деятельнос­ти в психологии. Вопрос этот ставит ряд далеко еще не решенных теоретических проблем. Само собой разумеется, что я могу затронуть лишь некоторые из них.

Психология человека имеет дело с дея­тельностью конкретных индивидов, про­текающей или в условиях открытой кол­лективности — среди окружающих людей, совместно с ними и во взаимодействии с ними, или с глазу на глаз с окружающим предметным миром — перед гончарным кругом или за письменным столом. В каких бы, однако, условиях и формах ни протекала деятельность человека, какую бы структуру она ни приобретала, ее нельзя рассматривать как изъятую из обществен­ных отношений, из жизни общества. При всем своем своеобразии деятельность че­ловеческого индивида представляет собой систему, включенную в систему отноше­ний общества. Вне этих отношений чело­веческая деятельность вообще не суще­ствует. Как именно она существует, определяется теми формами и средствами материального и духовного общения (Verkehr), которые порождаются развити­ем производства и которые не могут реа­лизоваться иначе, как в деятельности кон­кретных людей[109].

Само собой разумеется, что деятельность каждого отдельного человека зависит при этом от его места в обществе, от условий, выпадающих на его долю, от того, как она складывается в неповторимых индивиду­альных обстоятельствах.

Особенно следует предостеречь против понимания деятельности человека как от- ношения, существующего между челове­ком и противостоящим ему обществом. Это приходится подчеркивать, так как за­топляющие сейчас психологию позитиви­стские концепции всячески навязывают идею противопоставленности человеческо­го индивида обществу. Для человека об­щество якобы составляет лишь ту вне­шнюю среду, к которой он вынужден приспосабливаться, чтобы не оказаться "неадаптированным" и выжить, совершен­но так же, как животное вынуждено при­спосабливаться к внешней природной сре­де. С этой точки зрения деятельность человека формируется в результате ее под­крепления, хотя бы и не прямого (напри­мер, через оценку, выражаемую "референт­ной" группой). При этом упускается главное — то, что в обществе человек нахо­дит не просто внешние условия, к кото­рым он должен приноравливать свою дея­тельность, но что сами эти общественные условия несут в себе мотивы и цели его деятельности, ее средства и способы; сло­вом, что общество производит деятельность образующих его индивидов.

Основной, или, как иногда говорят, кон­ституирующей, характеристикой деятель­ности является ее предметность. Собствен­но, в самом понятии деятельности уже имплицитно содержится понятие ее пред­мета (Gegenstand). Выражение "беспред­метная деятельность" лишено всякого смысла. Деятельность может казаться бес­предметной, но научное исследование дея­тельности необходимо требует открытия ее предмета. При этом предмет деятельности выступает двояко: первично — в своем независимом существовании, как подчиня­ющий себе и преобразующий деятельность субъекта, вторично — как образ предмета, как продукт психического отражения его свойств, которое осуществляется в резуль­тате деятельности субъекта и иначе осуще­ствиться не может.

Уже в самом зарождении деятельнос­ти и психического отражения обнаружи­вается их предметная природа. Так, было показано, что жизнь организмов в гомо­генной, хотя и изменчивой среде может развиваться лишь в форме усложнения той системы элементарных отправлений, кото­рая поддерживает их существование. Толь- ко при переходе к жизни в дискретной сре­де, т. е. к жизни в мире предметов, над процессами, отвечающими воздействиям, имеющим прямое биотическое значение, надстраиваются процессы, вызываемые воздействиями, которые сами по себе мо­гут быть нейтральными, абиотическими, но ориентирующими организм по отношению к воздействиям первого рода. Формиро­вание этих процессов, опосредствующих фундаментальные жизненные отправления, происходит в силу того, что биотические свойства предмета (например, его пищевые свойства) выступают как скрытые за дру­гими, "поверхностными" его свойствами, поверхностными в том смысле, что, преж­де чем испытать на себе эффекты, вызыва­емые биотическим воздействием, нужно, образно говоря, пройти через эти свойства (таковы, например, механические свойства твердого тела по отношению к химичес­ким его свойствам).

Итак, предыстория человеческой дея­тельности начинается с приобретения жиз­ненными процессами предметности. Пос­леднее означает также появление элемен­тарных форм психического отражения — превращение раздражимости (irribilitas) в чувствительность (sensibilitas), в "способ­ность ощущения".

Дальнейшая эволюция поведения и психики животных может быть адекват­но понята именно как история развития предметного содержания деятельности. На каждом новом этапе возникает все более полная подчиненность эффекторных про­цессов деятельности объективным связям и отношениям свойств предметов, во взаи­модействие с которыми вступает живот­ное. Предметный мир как бы все более "втягивается" в деятельность. Так, движе­ние животного вдоль преграды подчиняет­ся ее "геометрии" — уподобляется ей и несет ее в себе, движение прыжка подчи­няется объективной метрике среды, а вы­бор обходного пути — межпредметным отношениям.

Развитие предметного содержания де­ятельности находит свое выражение в иду­щем вслед развитии психического отра­жения, которое регулирует деятельность в предметной среде.

Всякая деятельность имеет кольцевую структуру: исходная афферентация — эф- фекторные процессы, реализующие контак­ты с предметной средой — коррекция и обогащение с помощью обратныех связей исходного афферентирующего образа. Сей­час кольцевой характер процессов, осуще­ствляющих взаимодействие организма со средой, является общепризнанным и доста­точно хорошо описан. Однако главное зак­лючается не в самой по себе кольцевой структуре, а в том, что психическое отраже­ние предметного мира порождается не не­посредственно внешними воздействиями (в том числе и воздействиями "обратными"), а теми процессами, с помощью которых субъект вступает в практические контак­ты с предметным миром и которые поэто­му необходимо подчиняются его независи­мым свойствам, связям, отношениям. Последнее означает, что "афферентатором", управляющим процессами деятельности, первично является сам предмет и лишь вторично — его образ как субъективный продукт деятельности, который фиксирует, стабилизирует и несет в себе ее предметное содержание. Иначе говоря, осуществляется двойной переход: переход предмет — про­цесс деятельности и переход деятель­ность — ее субъективным продукт. Но переход процесса в форму продукта проис­ходит не только на полюсе субъекта. Еще более явно он происходит на полюсе объек­та, трансформируемого человеческой дея­тельностью; в этом случае регулируемая психическим образом деятельность субъекта переходит в "покоящееся свой­ство" (ruhende Eigenschaft) ее объективно­го продукта.

На первый взгляд кажется, что пред­ставление о предметной природе психики относится только к сфере собственно по­знавательных процессов; что же касается сферы потребностей и эмоций, то на нее это представление не распространяется. Это, однако, не так.

Взгляды на эмоционально-потребност- ную сферу как на сферу состояний и про­цессов, природа которых лежит в самом субъекте и которые лишь изменяют свои проявления под давлением внешних усло­вий, основываются на смешении, по суще­ству, разных категорий, на смешении, ко­торое особенно дает о себе знать в проблеме потребностей.

В психологии потребностей нужно с самого начала исходить из следующего капитального различения: различения потребности как внутреннего условия, как одной из обязательных предпосылок дея­тельности и потребности как того, что направляет и регулирует конкретную де­ятельность субъекта в предметной среде. "Голод способен поднять животное на ноги, способен придать поискам более или менее страстный характер, но в нем нет никаких элементов, чтобы направить дви­жение в ту или другую сторону и видо­изменять его сообразно требованиям ме­стности и случайностям встреч"[110], — писал И. М. Сеченов. Именно в направляющей своей функции потребность и является предметом психологического познания. В первом же случае потребность выступает лишь как состояние нужды организма, которое само по себе не способно вызвать никакой определенно направленной дея­тельности; ее функция ограничивается активацией соответствующих биологичес­ких отправлений и общим возбуждени­ем двигательной сферы, проявляющимся в ненаправленных поисковых движениях. Лишь в результате ее "встречи" с отвеча­ющим ей предметом она впервые стано­вится способной направлять и регулиро­вать деятельность.

Встреча потребности с предметом есть акт чрезвычайный. Он отмечался уже Ч.Дарвином, о нем свидетельствуют не­которые данные И. П. Павлова; о нем говорит Д. Н. Узнадзе как об условии воз­никновения установки, и его блистатель­ное описание дают современные этологи. Этот чрезвычайный акт есть акт опред­мечивания потребности — "наполнения" ее содержанием, которое черпается из ок­ружающего мира. Это и переводит потреб­ность на собственно психологический уровень.

Развитие потребностей на этом уровне происходит в форме развития их предмет­ного содержания. Кстати сказать, это об­стоятельство только и позволяет понять появление у человека новых потребностей, в том числе таких, которые не имеют сво­их аналогов у животных, "отвязаны" от биологических потребностей организма и в этом смысле являются "автономными"[111].

Их формирование объясняется тем, что в человеческом обществе предметы потреб­ностей производятся, а благодаря этому про­изводятся и сами потребности[112].

Итак, потребности управляют деятель­ностью со стороны субъекта, но они спо­собны выполнять эту функцию лишь при условии, что они являются предметными. Отсюда и происходит возможность оборо­та терминов, который позволил К.Левину говорить о побудительной силе (Аи££ог- derungscharakter) самих предметов[113].

Не иначе обстоит дело с эмоциями и чувствами. И здесь необходимо различать, с одной стороны, беспредметные стеничес- кие, астенические состояния, а с другой — собственно эмоции и чувства, порождаемые соотношением предметной деятельности субъекта с его потребностями и мотивами. Но об этом нужно говорить особо. В связи же с анализом деятельности достаточно указать на то, что предметность деятель­ности порождает не только предметный характер образов, но также предметность потребностей, эмоций и чувств.

Процесс развития предметного содер­жания потребностей не является, конечно, односторонним. Другая его сторона состо­ит в том, что и сам предмет деятельности открывается субъекту как отвечающий той или иной его потребности. Таким об­разом, потребности побуждают деятель­ность и управляют ею со стороны субъек­та, но они способны выполнять эти функции при условии, что они являются предметными.

Предметная деятельность и психология

То обстоятельство, что генетически ис­ходной и основной формой человеческой деятельности является деятельность вне­шняя, чувственно-практическая, имеет для психологии особый смысл. Ведь психоло­гия всегда, конечно, изучала деятельность, например, деятельность мыслительную, де­ятельность воображения, запоминания и т. д. Только такая внутренняя деятельность, подпадающая под декартовскую категорию cogito, собственно, и считалась психоло­гической, единственно входящей в поле зрения психолога. Психология, таким об­разом, отлучалась от изучения практичес­кой, чувственной деятельности.

Если внешняя деятельность и фигури­ровала в старой психологии, то лишь как выражающая внутреннюю деятельность, де­ятельность сознания. Происшедший на рубеже нашего столетия бунт бихевиорис- тов против подобной менталистской пси­хологии скорее углубил, чем устранил разрыв между сознанием и внешней дея­тельностью, только теперь, наоборот, вне­шняя деятельность оказалась отлученной от сознания.

Подготовленный объективным ходом развития психологических знаний вопрос, который встал сейчас во весь рост, состо­ит в том, входит ли изучение внешней практической деятельности в задачу пси­хологии. Ведь "на лбу" деятельности "не написано", предметом какой науки она яв­ляется. Вместе с тем научный опыт по­казывает, что выделение деятельности в качестве предмета некоей особой области знания — "праксиологии" — не является оправданием. Как и всякая эмпирически данная реальность, деятельность изучает­ся разными науками; можно изучать фи­зиологию деятельности, но столь же пра­вомерным является ее изучение, например, в политической экономии или социологии. Внешняя практическая дея­тельность не может быть изъята и из соб­ственно психологического исследования. Последнее положение может, однако, по­ниматься существенно по-разному.

Еще в 30-х гг. С. Л. Рубинштейн[114] ука­зывал на важное теоретическое значение для психологии мысли Маркса о том, что в обыкновенной материальной промышлен­ности мы имеем перед собой раскрытую книгу человеческих сущностных сил и что психология, для которой эта книга остает­ся закрытой, не может стать содержатель­ной и реальной наукой, что психология не должна игнорировать богатство человечес­кой деятельности.

Вместе с тем в своих последующих публикациях С. Л. Рубинштейн подчер- кивал, что, хотя в сферу психологии вхо­дит и та практическая деятельность, по­средством которой люди изменяют при­роду и общество, предметом психологи­ческого изучения "является только их специфически психологическое содержа­ние, их мотивация и регуляция, посред­ством которой действия приводятся в со­ответствие с отраженными в ощущении, восприятии, сознании объективными ус­ловиями, в которых они совершаются"[115].

Итак, практическая деятельность, по мысли автора, входит в предмет изучения психологии, но лишь тем особым своим содержанием, которое выступает в форме ощущения, восприятия, мышления и вооб­ще в форме внутренних психических про­цессов и состояний субъекта. Но это ут­верждение является по меньшей мере односторонним, так как оно абстрагирует­ся от того капитального факта, что дея­тельность — в той или иной ее форме — входит в самый процесс психического от­ражения, в само содержание этого процес­са, его порождение.

Рассмотрим самый простой случай: процесс восприятия упругости предмета. Это процесс внешнедвигательный, с помо­щью которого субъект вступает в практи­ческий контакт, в практическую связь с внешним предметом и который может быть направлен на осуществление даже не познавательной, а непосредственно практи­ческой задачи, например, на его деформа­цию. Возникающий при этом субъектив­ный образ — это, конечно, психическое и, соответственно, бесспорный предмет пси­хологического изучения. Однако, для того чтобы понять природу данного образа, я должен изучить процесс, его порождающий, а он в рассматриваемом случае является процессом внешним, практическим. Хочу я этого или не хочу, соответствует или не соответствует это моим теоретическим взглядам, я все же вынужден включить в предмет моего психологического исследо­вания внешнее предметное действие субъекта.

Иными словами, именно во внешней деятельности происходит размыкание круга внутренних психических процессов как бы навстречу объективному предмет­ному миру, властно врывающемуся в этот круг.

Итак, деятельность входит в предмет психологии, но не особой своей "частью" или "элементом", а своей особой функци­ей. Это функция полагания субъекта в предметной действительности и ее преоб­разования в форму субъективности.

Вернемся, однако, к описанному случаю порождения психического отражения эле­ментарного свойства вещественного пред­мета в условиях практического контакта с ним. Случай этот был приведен в каче­стве только поясняющего, грубо упрощен­ного примера. Он имеет, однако, и реаль­ный генетический смысл. Едва ли нужно сейчас доказывать, что на первоначальных этапах своего развития деятельность необ­ходимо имеет форму внешних процессов и что, соответственно, психический образ является продуктом этих процессов, прак­тически связывающих субъект с предмет­ной действительностью.

Очевидно, что на ранних генетических этапах научное объяснение природы и осо­бенностей психического отражения невоз­можно иначе, как на основе изучения этих внешних процессов. При этом последнее означает не подмену исследования психи­ки исследованием поведения, а лишь де­мистификацию природы психики. Ведь иначе нам не остается ничего другого, как признать существование таинственной "психической способности", которая состо­ит в том, что под влиянием внешних тол­чков, падающих на рецепторы субъекта, в его мозге — в порядке параллельного фи­зиологическим процессам явления — вспыхивает некий внутренний свет, озаря­ющий человеку мир, что происходит как бы излучение образов, которые затем ло­кализуются, "объективируются" субъек­том в окружающем пространстве.

Соотношение внешней и внутренней деятельности

Старая психология имела дело только с внутренними процессами — с движени­ем представлений, их ассоциацией в со­знании, с их генерализацией и движением их субститутов — слов. Эти процессы, как и непознавательные внутренние пережи­вания, считались единственно составляю­щими предмет изучения психологии.

Начало переориентации прежней пси­хологии было положено постановкой про­блемы о происхождении внутренних психи­ческих процессов. Решающий шаг в этом отношении был сделан И. М. Сеченовым, ко­торый еще сто лет тому назад указывал, что психология незаконно вырывает из целос­тного процесса, звенья которого связаны са­мой природой, его середину — "психичес­кое", противопоставляя его "материально­му". Так как психология родилась из этой, по выражению И. М. Сеченова, противоес­тественной операции, то потом уже "ни­какие уловки не могли склеить эти разор­ванные его звенья". Такой подход к делу, писал далее И. М. Сеченов, должен изме­ниться. "Научная психология по всему сво­ему содержанию не может быть ничем иным, как рядом учений о происхождении психических деятельностей" [116].

Дело историка — проследить этапы развития этой мысли. Замечу только, что начавшееся тщательное изучение филоге­неза и онтогенеза мышления фактически раздвинуло границы психологического исследования. В психологию вошли такие парадоксальные с субъективно-эмпиричес­кой точки зрения понятия, как понятие о практическом интеллекте или ручном мышлении. Положение о том, что внутрен­ним умственным действиям генетически предшествуют внешние, стало едва ли не общепризнанным. С другой стороны, т. е. двигаясь от изучения поведения, была выдвинута гипотеза о прямом, механичес­ки понимаемом переходе внешних процес­сов в скрытые, внутренние; вспомним, на­пример, схему Д. Б. Уотсона: речевое поведение ^ шепот ^ полностью беззвуч­ная речь[117].

Однако главную роль в развитии кон­кретно-психологических взглядов на про­исхождение внутренних мыслительных операций сыграло введение в психологию понятия об интериоризации.

Интериоризацией называют, как изве­стно, переход, в результате которого вне­шние по своей форме процессы с внешни- ми же, вещественными предметами пре­образуются в процессы, протекающие в ум­ственном плане, в плане сознания; при этом они подвергаются специфической транс­формации — обобщаются, вербализуются, сокращаются и, главное, становятся способ­ными к дальнейшему развитию, которое переходит границы возможностей внешней деятельности. Это, если воспользоваться краткой формулировкой Ж. Пиаже, пере­ход, "ведущий от сенсомоторного плана к мысли"[118].

Процесс интериоризации детально изу­чен сейчас в контексте многих проблем — онтогенетических, психолого-педагогичес­ких и общепсихологических. При этом обнаруживаются серьезные различия как в теоретических основаниях исследования этого процесса, так и в теоретической его интерпретации. Для Ж. Пиаже важнейшее основание исследований происхождения внутренних мыслительных операций из сенсомоторных актов состоит, по-видимому, в невозможности вывести операторные схе­мы мышления непосредственно из воспри­ятия. Такие операции, как объединение, упорядочение, центрация, первоначально возникают в ходе выполнения внешних действий с внешними объектами, а затем продолжают развиваться в плане внутрен­ней мыслительной деятельности по ее соб­ственным логико-генетическим законам2. Иные исходные позиции определили взгля­ды на переход от действия к мысли П. Жане, А. Валлона, Д. Брунера.

В советской психологии понятие об интериоризации ("вращивании") обычно связывают с именем Л. С. Выготского и его учеников, которым принадлежат важ­ные исследования этого процесса. После­довательные этапы и условия целенаправ­ленного, "не стихийного" преобразования внешних (материализованных) действий в действия внутренние (умственные) осо­бенно детально изучаются П. Я. Гальпе­риным[119].

Исходные идеи, которые привели Вы­готского к проблеме происхождения внут- ренней психической деятельности из внеш­ней, принципиально отличаются от теоре­тических концепций других современных ему авторов. Идеи эти родились из анали­за особенностей специфически человечес­кой деятельности — деятельности трудо­вой, продуктивной, осуществляющейся с помощью орудий, деятельности, которая, является изначально общественной, т. е. которая развивается только в условиях кооперации и общения людей. Соответ­ственно Л. С. Выготский выделял два глав­ных взаимосвязанных момента, которые должны быть положены в основание пси­хологической науки. Это орудийная ("ин­струментальная") структура деятельности человека и ее включенность в систему вза­имоотношений с другими людьми. Они-то и определяют собой особенности психоло­гических процессов у человека. Орудие опосредствует деятельность, связывающую человека не только с миром вещей, но и с другими людьми. Благодаря этому его де­ятельность впитывает в себя опыт чело­вечества. Отсюда и проистекает, что пси­хические процессы человека (его "высшие психологические функции") приобретают структуру, имеющую в качестве своего обязательного звена общественно-истори­чески сформировавшиеся средства и спо­собы, передаваемые ему окружающими людьми в процессе сотрудничества, в об­щении с ними. Но передать средство, спо­соб выполнения того или иного процесса невозможно иначе, как во внешней форме — в форме действия или в форме внешней речи. Другими словами, высшие специфи­ческие человеческие психические процес­сы могут родиться только во взаимодей­ствии человека с человеком, т. е. как интерпсихологические, и лишь затем на­чинают выполняться индивидом самосто­ятельно; при этом некоторые из них утра­чивают далее свою исходную внешнюю форму, превращаясь в процессы интрап- сихологические[120].

К положению о том, что внутренние психические деятельности происходят из практической деятельности, исторически сложившейся в результате образования основанного на труде человеческого обще­ства, и что у отдельных индивидов каждо­го нового поколения они формируются в ходе онтогенетического развития, присое­динялось еще одно очень важное положе­ние. Оно состоит в том, что одновременно происходит изменение самой формы пси­хического отражения реальности: возни­кает сознание — рефлексия субъектом действительности, своей деятельности, са­мого себя. Но что такое сознание? Созна­ние есть со-знание, но лишь в том смысле, что индивидуальное сознание может су­ществовать только при наличии обществен­ного сознания и языка, являющегося его реальным субстратом. В процессе матери­ального производства люди производят также язык, который служит не только средством общения, но и носителем фик­сированных в нем общественно выработан­ных значений.

Прежняя психология рассматривала сознание как некую метапсихологическую плоскость движения психических процес­сов. Но сознание не дано изначально и не порождается природой: сознание порож­дается обществом, оно производится. По­этому сознание — не постулат и не усло­вие психологии, а ее проблема — предмет конкретно-научного психологического ис­следования.

Таким образом, процесс интериориза- ции состоит не в том, что внешняя дея­тельность перемещается в предсуществу- ющий внутренний "план сознания"; это — процесс, в котором этот внутренний план формируется.

Как известно, вслед за первым циклом работ, посвященных изучению роли внеш­них средств и их "вращивания", Л.С.Вы­готский обратился к исследованию созна­ния, его "клеточек" — словесных значе­ний, их формирования и строения. Хотя в этих исследованиях значение выступило со стороны своего, так сказать, обратного движения и поэтому как то, что лежит за жизнью и управляет деятельностью, для Л.С.Выготского оставался незыблемым противоположный тезис: не значение, не сознание лежит за жизнью, а за сознани­ем лежит жизнь.

Исследование формирования умствен­ных процессов и значений (понятий) как бы вырезает из общего движения деятель­ности лишь один, хотя и очень важный его участок: усвоение индивидом способов мышления, выработанных человечеством. Но этим не покрывается даже только по­знавательная деятельность — ни ее фор­мирование, ни ее функционирование. Пси­хологически мышление (и индивидуальное сознание в целом) шире, чем те логичес­кие операции и те значения, в структурах которых они свернуты. Значения сами по себе не порождают мысль, а опосредствуют ее, так же как орудие не порождает дей­ствия, а опосредствует его.

На позднейшем этапе своего исследова­ния Л.С.Выготский много раз и в разных формах высказывал это капитально важное положение. Последний оставшийся "утаен­ным" план речевого мышления он видел в его мотивации, в аффективно-волевой сфе­ре. Детерминистическое рассмотрение пси­хической жизни, писал он, исключает "при­писывание мышлению магической силы определять поведение человека одной соб­ственной системой"[121]. Вытекающая отсюда положительная программа требовала, со­хранив открывшуюся активную функцию значения, мысли, еще раз обернуть пробле­му. А для этого нужно было возвратиться к категории предметной деятельности, рас­пространив ее и на внутренние процессы — процессы сознания.

Именно в итоге движения теоретичес­кой мысли по этому пути открывается принципиальная общность внешней и внутренней деятельности как опосредству­ющих взаимосвязи человека с миром, в которых осуществляется его реальная жизнь.

Соответственно этому главное разли­чение, лежавшее в основе классической картезианско-локковской психологии,— различение, с одной стороны, внешнего мира, мира протяжения, к которому от­носится и внешняя, телесная деятельность, а с другой — мира внутренних явлений и процессов сознания — должно уступить свое место другому различению: с одной стороны — предметной реальности и ее идеализированных, превращенных форм (verwandelte Formen), с другой стороны — деятельности субъекта, включающей в себя как внешние, так и внутренние про­цессы. А это означает, что рассечение де­ятельности на две части, или стороны, якобы принадлежащие к двум совершен­но разным сферам, устраняется. Вместе с тем это ставит новую проблему — про­блему исследования конкретного соотно­шения и связи между различными фор­мами деятельности человека.

Несколько забегая вперед, скажем сразу, что взаимопереходы, о которых идет речь, образуют важнейшее движение предмет­ной человеческой деятельности в ее исто­рическом и онтогенетическом развитии. Переходы эти возможны потому, что вне­шняя и внутренняя деятельность имеют одинаковое общее строение. Открытие общности их строения представляется мне одним из важнейших открытий современ­ной психологической науки.

Итак, внутренняя по своей форме дея­тельность, происходя из внешней практи­ческой деятельности, не отделяется от нее и не становится над ней, а сохраняет прин­ципиальную и притом двухстороннюю связь с ней.

Общее строение деятельности

Общность макроструктуры внешней, практической деятельности и деятельнос­ти внутренней, теоретической позволяет вести ее анализ, первоначально отвлекаясь от формы, в которой они протекают.

Идея анализа деятельности как метод научной психологии человека была зало­жена, как я уже говорил, еще в ранних работах Л.С. Выготского. Были введены понятия орудия, орудийных ("инструмен­тальных") операций, понятие цели, а поз­же и понятие мотива ("мотивационной сферы сознания"). Прошли, однако, годы, прежде чем удалось описать в первом приближении общую структуру человечес­кой деятельности и индивидуального со- знания[122]. Это первое описание сейчас, спус­тя четверть века, представляется во многом неудовлетворительным, чрезмер- но абстрактным. Но именно благодаря его абстрактности оно может быть взято в ка­честве исходного, отправного для дальней­шего исследования.

До сих пор речь шла о деятельности в общем, собирательном значении этого по­нятия. Реально же мы всегда имеем дело с особенными деятельностями, каждая из которых отвечает определенной потребно­сти субъекта, стремится к предмету этой потребности, угасает в результате ее удов­летворения и воспроизводится вновь, мо­жет быть, уже в совсем иных, изменивших­ся условиях.

Отдельные конкретные виды деятель­ности можно различать между собой по какому угодно признаку: по их форме, по способам их осуществления, по их эмоци­ональной напряженности, по их временной и пространственной характеристике, по их физиологическим механизмам и т. д. Однако главное, что отличает одну деятель­ность от другой, состоит в различии их предметов. Ведь именно предмет деятель­ности и придает ей определенную направ­ленность. По предложенной мной терми­нологии предмет деятельности есть ее действительный мотив[123]. Разумеется, он может быть как вещественным, так и иде­альным, как данным в восприятии, так и существующим только в воображении, в мысли. Главное, что за ним всегда стоит потребность, что он всегда отвечает той или иной потребности.

Итак, понятие деятельности необхо­димо связано с понятием мотива. Дея­тельности без мотива не бывает; "немо­тивированная" деятельность — это деятельность, не лишенная мотива, а дея­тельность с субъективно и объективно скрытым мотивом.

Основными "составляющими" от­дельных человеческих деятельностей являются осуществляющие их действия. Действием мы называем процесс, подчи­ненный представлению о том результате, который должен быть достигнут, т. е. процесс, подчиненный сознательной цели. Подобно тому как понятие мотива соот­носится с понятием деятельности, поня- тие цели соотносится с понятием действия.

Возникновение в деятельности целенап­равленных процессов — действий — исто­рически явилось следствием перехода к жизни человека в обществе. Деятельность участников совместного труда побуждает­ся его продуктом, который первоначально непосредственно отвечает потребности каж­дого из них. Однако развитие даже про­стейшего технического разделения труда необходимо приводит к выделению как бы промежуточных, частичных результатов, которые достигаются отдельными участ­никами коллективной трудовой деятель­ности, но которые сами по себе не способ­ны удовлетворять их потребности. Их потребность удовлетворяется не этими "промежуточными" результатами, а долей продукта их совокупной деятельности, по­лучаемой каждым из них в силу связыва­ющих их друг с другом отношений, воз­никших в процессе труда, т. е. отношений общественных.

Легко понять, что тот "промежуточный" результат, которому подчиняются трудо­вые процессы человека, должен быть выде­лен для него также и субъективно — в форме представления. Это и есть выделе­ние цели, которая, по выражению Маркса, "как закон определяет способ и характер его действий..."[124].

Выделение целей и формирование под­чиненных им действий приводит к тому, что происходит как бы расщепление преж­де слитых между собой в мотиве функций. Функция побуждения, конечно, полностью сохраняется за мотивом. Другое дело — функция направления: действия, осуществ­ляющие деятельность, побуждаются ее мотивом, но являются направленными на цель. Допустим, что деятельность челове­ка побуждается пищей; в этом и состоит ее мотив. Однако для удовлетворения по­требности в пище он должен выполнять действия, которые непосредственно на овладение пищей не направлены. Напри­мер, цель данного человека — изготовле­ние орудия лова; применит ли он в даль­нейшем изготовленное им орудие сам или передаст его другим и получит часть об­щей добычи — в обоих случаях то, что побуждало его деятельность, и то, на что были направлены его действия, не совпа- дают между собой; их совпадение представ­ляет собой специальный, частный случай, результат особого процесса, о котором бу­дет сказано ниже.

Выделение целенаправленных действий в качестве составляющих содержание кон­кретных деятельностей естественно ставит вопрос о связывающих их внутренних от­ношениях. Как уже говорилось, деятель­ность не является аддитивным процессом. Соответственно действия — это не особые "отдельности", которые включаются в со­став деятельности. Человеческая деятель­ность не существует иначе, как в форме действия или цепи действий. Например, трудовая деятельность существует в тру­довых действиях, учебная деятельность — в учебных действиях, деятельность обще­ния — в действиях (актах) общения и т. д. Если из деятельности мысленно вычесть осуществляющие ее действия, то от дея­тельности вообще ничего не останется. Это же можно выразить иначе: когда перед нами развертывается конкретный процесс — внешний или внутренний, то со сторо­ны его отношения к мотиву он выступает в качестве деятельности человека, а как подчиненный цели — в качестве действия или совокупности, цепи действий.

Вместе с тем деятельность и действие представляют собой подлинные и притом не совпадающие между собой реальности. Одно и то же действие может осуществлять разные деятельности, может переходить из одной деятельности в другую, обнаруживая таким образом свою относительную само­стоятельность. Обратимся снова к грубой иллюстрации: допустим, что у меня возни­кает цель — прибыть в пункт N и я это делаю. Понятно, что данное действие может иметь совершенно разные мотивы, т. е. ре­ализовать совершенно разные деятельнос­ти. Очевидно и обратное, а именно, что один и тот же мотив может конкретизоваться в разных целях и соответственно породить разные действия.

В связи с выделением понятия действия как важнейшей "образующей" человечес­кой деятельности (ее момента) нужно при­нять во внимание, что сколько-нибудь раз­вернутая деятельность предполагает достижение ряда конкретных целей, из числа которых некоторые связаны между собой жесткой последовательностью. Ина­че говоря, деятельность обычно осуществ­ляется некоторой совокупностью действий, подчиняющихся частным целям, которые могут выделяться из общей цели; при этом случай, характерный для более высоких ступеней развития, состоит в том, что роль общей цели выполняет осознанный мотив, превращающийся благодаря его осознан­ности в мотив-цель.

Одним из возникающих здесь вопросов является вопрос о целеобразовании. Это очень большая психологическая проблема. Дело в том, что от мотива деятельности за­висит только зона объективно адекватных целей. Субъективное же выделение цели (т.е. осознание ближайшего результата, до­стижение которого осуществляет данную деятельность, способную удовлетворить по­требность, опредмеченную в ее мотиве) представляет собой особый, почти не изу­ченный процесс. В лабораторных услови­ях или в педагогическом эксперименте мы обычно ставим перед испытуемым, так ска­зать, "готовую" цель; поэтому самый про­цесс целеобразования обычно ускользает от исследователя. Пожалуй, только в опытах, сходных по своему методу с известными опытами Ф. Хоппе, этот процесс обнаружи­вается хотя и односторонне, но достаточно отчетливо, по крайней мере со своей коли­чественно-динамической стороны. Другое дело — в реальной жизни, где целеобразо- вание выступает в качестве важнейшего момента движения той или иной деятель­ности субъекта. Сравним в этом отноше­нии развитие научной деятельности, напри­мер, Ч.Дарвина и Л. Пастера. Сравнение это поучительно не только с точки зрения существования огромных различий в том, как происходит субъективно выделение целей, но и с точки зрения психологической содержательности процесса их выделения.

Прежде всего в обоих случаях очень ясно видно, что цели не изобретаются, не ставятся субъектом произвольно. Они даны в объективных обстоятельствах. Вме­сте с тем выделение и осознание целей представляет собой отнюдь не автомати­чески происходящий и не одномоментный акт, а относительно длительный процесс апробирования целей действием и их, если можно так выразиться, предметного на- полнения. Индивид, справедливо замеча­ет Гегель, "не может определить цель сво­его действования, пока он не действо- вал..."[125].

Другая важная сторона процесса целе- образования состоит в конкретизации цели, в выделении условий ее достижения. Но на этом следует остановиться особо.

Всякая цель — даже такая, как "дос­тичь пункта — объективно существует в некоторой предметной ситуации. Конеч­но, для сознания субъекта цель может вы­ступить в абстракции от этой ситуации, но его действие не может абстрагировать­ся от нее. Поэтому помимо своего интен- ционального аспекта (что должно быть достигнуто) действие имеет и свой опера­ционный аспект (как, каким способом это может быть достигнуто), который опреде­ляется не самой по себе целью, а объектив­но-предметными условиями ее достиже­ния. Иными словами, осуществляющееся действие отвечает задаче; задача — это и есть цель, данная в определенных услови­ях. Поэтому действие имеет особое каче­ство, особую его "образующую", а именно способы, какими оно осуществляется. Спо­собы осуществления действия я называю операциями.

Термины "действие" и "операция" час­то не различаются. Однако в контексте психологического анализа деятельности их четкое различение совершенно необходи­мо. Действия, как уже было сказано, соот­носительны целям, операции — условиям. Допустим, что цель остается той же самой, условия же, в которых она дана, изменяют­ся; тогда меняется именно и только опера­ционный состав действия.

В особенно наглядной форме несовпа­дение действий и операций выступает в орудийных действиях. Ведь орудие есть материальный предмет, в котором крис­таллизованы именно способы, операции, а не действия, не цели. Например, можно физически расчленить вещественный пред­мет при помощи разных орудий, каждое из которых определяет способ выполнения данного действия. В одних условиях более адекватным будет, скажем, операция реза­ния, а в других — операция пиления; при этом предполагается, что человек умеет владеть соответствующими орудиями — ножом, пилой и т. п. Так же обстоит дело и в более сложных случаях. Допустим, что перед человеком возникла цель графичес­ки изобразить какие-то найденные им зависимости. Чтобы сделать это, он дол­жен применить тот или иной способ пост­роения графиков — осуществить опреде­ленные операции, а для этого он должен уметь их выполнять. При этом безразлич­но, как, в каких условиях и на каком ма­териале он научился этим операциям; важно другое, а именно, что формирование операций происходит совершенно иначе, чем целеобразование, т. е. порождение дей­ствий.

Действия и операции имеют разное происхождение, разную динамику и раз­ную судьбу. Генезис действия лежит в от­ношениях обмена деятельностями; всякая же операция есть результат преобразова­ния действия, происходящего в результа­те его включения в другое действие и на­ступающей его "технизации". Простейшей иллюстрацией этого процесса может слу­жить формирование операций, выполне­ния которых требует, например, управле­ние автомобилем. Первоначально каждая операция, например, переключение пере­дач, формируется как действие, подчинен­ное именно этой цели и имеющее свою сознательную "ориентировочную основу" (П. Я. Гальперин). В дальнейшем это дей­ствие включается в другое действие, име­ющее сложный операционный состав, на­пример, в действие изменения режима движения автомобиля. Теперь переклю­чение передач становится одним из спо­собов его выполнения — операцией, его реализующей, и оно уже перестает осу­ществляться в качестве особого целенап­равленного процесса: его цель не выделя­ется. Для сознания водителя переключе­ние передач в нормальных случаях как бы вовсе не существует. Он делает дру­гое: трогает автомобиль с места, берет кру­тые подъемы, ведет автомобиль накатом, останавливает его в заданном месте и т. п. В самом деле: эта операция может, как известно, вовсе выпасть из деятельности водителя и выполняться автоматом. Во­обще судьба операций — рано или поздно становиться функцией машины[126].

Тем не менее операция все же не со­ставляет по отношению к действию ника­кой "отдельности", как и действие по от­ношению к деятельности. Даже в том случае, когда операция выполняется ма­шиной, она все же реализует действия субъекта. У человека, который решает за­дачу, пользуясь счетным устройством, дей­ствие не прерывается на этом экстраце­ребральном звене; как и в других своих звеньях, оно находит в нем свою реализа­цию. Выполнять операции, которые не осу­ществляют никакого целенаправленного действия субъекта, может только "сумас­шедшая", вышедшая из подчинения чело­веку машина.

Итак, в общем потоке деятельности, который образует человеческую жизнь в ее высших, опосредствованных психичес­ким отражением проявлениях, анализ выделяет, во-первых, отдельные (особенные) деятельности — по критерию побуждаю­щих их мотивов. Далее выделяются дей­ствия — процессы, подчиняющиеся созна­тельным целям. Наконец, это операции, которые непосредственно зависят от усло­вий достижения конкретной цели.

Эти "единицы" человеческой деятель­ности и образуют ее макроструктуру. Осо­бенность анализа, который приводит к их выделению, состоит в том, что он пользует­ся не расчленением живой деятельности на элементы, а раскрывает характеризую­щие ее внутренние отношения. Это отно­шения, за которыми скрываются преобра­зования, возникающие в ходе развития деятельности, в ее движении. Сами пред­меты способны приобретать качества по­буждений, целей, орудий только в системе человеческой деятельности; изъятые из связей этой системы, они утрачивают свое существование как побуждения, как цели, как орудия. Орудие, например, рассматри­ваемое вне связи с целью, становится та­кой же абстракцией, как операция, рас­сматриваемая вне связи с действием, которое она осуществляет.

Деятельность может утратить мотив, вызвавший ее к жизни, и тогда она пре­вратится в действие, реализующее, может быть, совсем другое отношение к миру, другую деятельность; наоборот, действие может приобрести самостоятельную побу­дительную силу и стать особой деятельно­стью; наконец, действие может трансфор­мироваться в способ достижения цели, в операцию, способную реализовать различ­ные действия.

Подвижность отдельных "образующих" системы деятельности выражается, с дру­гой стороны, в том, что каждая из них мо­жет становиться более дробной или, наобо­рот, включать в себя единицы, прежде относительно самостоятельные. Так, в ходе достижения выделявшейся общей цели может происходить выделение промежу­точных целей, в результате чего целостное действие дробится на ряд отдельных пос­ледовательных действий; это особенно ха­рактерно для случаев, когда действие про­текает в условиях, затрудняющих его выполнение с помощью уже сформировав­шихся операций. Противоположный про­цесс состоит в укрупнении выделяемых единиц деятельности. Это случай, когда объективно достигаемые промежуточные результаты сливаются между собой и пе­рестают сознаваться субъектом.

Соответственно происходит дробление или, наоборот, укрупнение также и "еди­ниц" психических образов: переписывае­мый неопытной рукой ребенка текст чле­нится в его восприятии на отдельные буквы и даже на их графические элемен­ты; позже в этом процессе единицами вос­приятия становятся для него целые слова или даже предложения.

Перед невооруженным глазом процесс дробления или укрупнения единиц дея­тельности и психического отражения — как при внешнем наблюдении, так и инт­роспективно — сколько-нибудь отчетливо не выступает. Исследовать этот процесс можно, только пользуясь специальным анализом и объективными индикаторами. К числу таких индикаторов принадлежит, например, так называемый оптокинетичес­кий нистагм, изменения циклов которого, как показали исследования, позволяют при выполнении графических действий уста- новить объем входящих в их состав дви­гательных "единиц". Например, написание слов на иностранном языке расчленяется на гораздо более дробные единицы, чем на­писание привычных слов родного языка. Можно считать, что такое членение, отчет­ливо выступающее на окулограммах, со­ответствует расщеплению действия на вхо­дящие в его состав операции, по-видимому наиболее простые, первичные[127].

Имеются отдельные деятельности, все звенья которых являются существенно внутренними; такой может быть, напри­мер, познавательная деятельность. Более частый случай состоит в том, что внут­ренняя деятельность, отвечающая позна­вательному мотиву, реализуется су­щественно внешними по свой форме процессами; это могут быть либо внешние действия, либо внешне-двигательные опе­рации, но никогда не отдельные их эле­менты. То же относится и к внешней деятельности: некоторые из осуществля­ющих внешнюю деятельность действий и операций могут иметь форму внутренних, умственных процессов, но опять-таки именно и только либо как действия, либо как операции — в их целостности, неде­лимости. Основание такого, прежде всего фактического, положения вещей лежит в самой природе процессов интериоризации и экстериоризации: ведь никакое преоб­разование отдельных "осколков" деятель­ности вообще невозможно. Это означало бы не трансформацию деятельности, а ее деструкцию.

Выделение в деятельности действий и операций не исчерпывает ее анализа. За деятельностью и регулирующими ее психи­ческими образами открывается грандиоз­ная физиологическая работа мозга. Само по себе положение это не нуждается в доказа­тельстве. Проблема состоит в другом — в том, чтобы найти те действительные отно­шения, связывающие деятельность субъек­та, опосредствованную психическим отра­жением, и физиологические мозговые процессы.

А.Н.Леонтьев

<< | >>
Источник: Е.Е.СоколоваВ. ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУРСУ ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ. 1999

Еще по теме [КАТЕГОРИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ПСИХОЛОГИИ][99]:

  1. Субъектно-деятельностный подход к исследованию социальной психологии личности
  2. Деятельностный подход к психологии личности
  3. 2.1.1. Деятельность как философская категория
  4. Лекция 3. Современная психология: ее задачи и место в системе наук
  5. Глава 2СОВРЕМЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ.ЕЕ ПРЕДМЕТ И МЕСТОВ СИСТЕМЕ НАУК
  6. ПОНЯТИЕ О ПРАКТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ И ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ
  7. ГЛАВА 6. СТРОЕНИЕ ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА.
  8. Каковыосновныеобщепсихологические свойствадеятельности?
  9. Основные факторы и принципы, определяющие развитие психологии
  10. Глава 2. Психология в структуре современных наук
  11. 2. ЛИЧНОСТЬ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ
  12. 5. Соотносительность понятий «эстетическая деятельность» и «эстетическое сознание»
  13. 6.5. рабочее место практического психолога
  14. 17.1. профессиональные качества психолога
  15. [КАТЕГОРИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ПСИХОЛОГИИ][99]