<<
>>

ЛОГИКА НАУКИ

Под заголовком «логика науки» (называемой также «философией науки») может скрываться множество тем. Здесь мы рассмотрим вопросы, которые являются центральными для 16 психологических систем, описанных в данной книге.

Во многих случаях эти темы являются не взаимоисключающими, а перекрывающими в той или иной степени друг друга. Факти-чески, с некоторых точек зрения все они представляют собой подразделы вопроса о различении между конструктами и событиями (явлениями), а также способами использования обоих этих понятий.

Конструкты против событий

Различение конструктов и событий. Конструкция или «конструкт», как указывает само название, представляет собой нечто конструируемое, а не наблюдаемое. Конструкт является продуктом теоретизирования, абстракцией, измышлением. Собственно говоря, все, что не является исходным (original) событием, является конструктом: теории, гипотезы, принципы, математические формулы, диаграммы, измерения... Даже описание можно считать конструктом, поскольку оно не является той вещью, которую описывает. К примеру, декартова «душа», «монады» Лейбница, «впечатления» Юма, «идеи и ощущения» Локка, «пружины» Ламетри, «трансцендентальное единство апперцепции» Канта, «специфические нервные энергии» Мюллера, «психическая химия» Дж. С. Милля, «О» Вудвортса и «изоморфизм» Келера — все они представляют собой конструкты. Наиболее значимый вопрос касается, однако, того, выводятся ли эти конструкты из наблюдаемых событий или навязываются им (Ebel, 1974; Kantor, 1957, 1962; Lichtenstein, 1984; Observer, 1983). Во всех перечисленных выше случаях конструкт заимствовался из сложившейся культурной традиции и навязывался событиям. Событиями являются видение, представление (believing), запоминание, мышление, воображение и другие конкретные, осуществляемые человеком акты, а не нервные энергии, ощущения и тому подобное. Событие — это то, что происходит; безразлично, знаем мы об этом или нет.

Авторы недавно вышедшей книги, посвященной теоретическим вопросам психологии, характеризующие данное издание как «исчерпывающее руководство» (Bern & Looren de Jong, 1997), даже не упоминают о принципиальном вопросе конструктов.

В многовековых дебатах о природе души вопрос о природе конструктов и их смешении с событиями также не рассматривался.

В этом отношении все (спорящие друг с другом) авторы пребывают в священном согласии.

Тем не менее вопрос о различении конструктов и событий имеет принципиальное значение. Его решение определяет теорию, методику исследований, их практическое применение и даже решение вопроса о познаваемости. Вундт утверждал, что мы не может познавать сознание, но лишь эффекты (следствия) его деятельности. И в том, что мы не можем познавать эфемерные конструкты, он был прав. Но было ли вообще для него необходимым обращаться к этому конструкту или ему было достаточно просто ссылаться на реакции, которые он фактически измерял? Сообщали ли испытуемые в экспериментах Титченера об обна-руженных ими путем интроспекции элементарных ощущениях или о различаемых ими с помощью органов чувств объектах и событиях? Красноречивой иллюстрацией смешения конструктов и событий может послужить исследование Познера и Рэйчела (Posner & Rachel, 1994, p. 24). Авторы представили диаграмму, в которой по горизонтальной оси предполагалось откладывать результаты изучения мозга, а по вертикальной — разума. И они действительно наносят на диаграмму результаты изучения мозга методами ви-зуализации на разных уровнях детализации, при этом «разум» оборачивается временем.

Другой пример смешения конструктов и событий мы находим в работе Борнштейна (Bornstein, 1988), пытающегося оправдать ненаблюдаемые переменные (unobservables) в психологии. Он утверждает, что «психологи исследуют чувства, мотивации и другие внутренние процессы». При этом и события, и конструкты оказываются у него включенными в состав очередного конструкта — внутренних процессов. Давайте детально рассмотрим то и другое понятие, чтобы выяснить, каковы возможные альтернативы их смешению.

• Вы, вероятно, согласитесь, что если вы получили пятерку на письменном экзамене, ваша радость является реальным событием. Следовательно, чувство — это событие, включающее индивидуума и его взаимодействие с тем, по поводу чего он испытывает данное чувство, в частности, радость при виде пятерки на своей экзаменационной работе.

• Почему вы так старались, чтобы получить пять? Должно быть, вы были мотивированы.

Но что такое мотив? Это не нечто, существующее само по себе; мотив должен иметь конкретный референт, относящийся к разряду идентифицируемых событий. Возможно, вы заключили со своим другом пари на бублик, что вам удастся получить пятерку. Мотивация — это конструкт причинности (construct of causality), a не событие, однако он может быть удобен как обобщающий термин, если имеет идентифицируемый ре-

63

ферент. Однако, в отличие от Борнштейна, мы не исследуем мотив как таковой, поскольку он не более чем абстракция, конструкт. Предметом нашего исследования являются конкретные условия, вызывающие специфические формы поведения.

• Последний пример из работы Борнштейна, внут-ренние процессы (которые он полагает как всеобъемлющую категорию), также являются конструктом, а не событием. Этот пример основан на допущении, что природа разделила нас на две части. Если мы сможем указать конкретные референты внутренних процессов, различение на «внутреннее—внешнее» оказывается лишенным оснований. Идентифицируемые природные (естественные) события — радость при виде пятерки, пари, послужившее одной из причин ваших стараний заработать пятерку, — становятся фокусом исследования, а не конструируемая дуальность. Однако конструкт внутренних процессов, как правило, относится к дуализму «душа—тело» и не имеет наблюдаемых референтов.

Борнштейн продолжает оправдывать ненаблюдаемость в психологии, утверждая, что гравитация также ненаблюдаема и что физики также используют косвенные методы исследований. Напротив, гравитация не является ненаблюдаемой. Это событие, включающее отношения тел в пространстве, и эти отношения поддаются наблюдению, измерению и математическому описанию. Аналогичным образом мы можем наблюдать взаимоотношения людей и их окружения и описывать эти отношения, а не основываться на культурных конструктах, навязывая их исследованиям. Мы располагаем альтернативами для выбора.

Возможная причина признания ненаблюдаемости, полагает Кантор (Kantor, 1979), заключается в том, что мы взаимодействуем с нашим окружением двумя различными способами.

Первый связан с наблюдением и манипулированием, тогда как второй является более тонким и включает предчувствия, предположения и знание. Поскольку второй тип реакций более отдален от исходных событий, ученые могут полагать, что они имеют дело с одними вещами, тогда как фактически они имеют дело с другими (см. также вопрос об аналогиях на с. 80). Культурные традиции, вероятно, имеют еще большее влияние, но мы не связаны культурой; мы сами изменяем ее собственными действиями, а следовательно, изменение нашего отношения к культурным конструктам не является чем-то невозможным (Kantor, 1938, 1973).

Несмотря на заявления о том, что «теоретические термины» (конструкты) и обсервационные термины в равной степени производны (inferential) и ненадежны, ряд эмпирических исследований этих терминов свидетельствует о более высокой надежности и валидности

последних и о четкой различимости двух видов терминов (Clark & Paivio, 1989). Исследователи обнаружили, что «обсервационные термины более прямым образом, чем теоретические, соотносятся с наблюдаемыми феноменами, а также более устойчивы и определенны в своих значениях» (р. 510). И далее, «полученные данные говорят о том, что ученые по-разному относятся к обсервационным и теоретическим терминам при формулировании или сообщении научных идей и должны сохранять такое различие. Обсервационные термины имеют более стабильные и универсальные значения и содержатся в утверждениях, которые могут быть подвергнуты эмпирической проверке путем обращения к их конкретным референтам» (p. 510)16.

Должна ли психологическая система базироваться на конструктах или на событиях? Иными словами, должны ли ее сторонники начинать с конструктов, с помощью которых они будут интерпретировать события, или они должны начинать с событий и развивать свои конструкты на основе этих событий? Кантор (Kantor 1981b) утверждает, что «в целом, отвечающая критериям валидности логика науки должна быть основана на полном признании связей между событиями и конструктами» (р.

6), включая четкое разграничение между ними. Ему созвучно мнение Лихтенштейна (Lichtenstein, 1984):

«Если мы будем строго следовать тому, что определяется в научной работе, мы будем иметь базис для различения между данными, процедурами исследования и конструкциями. Конструкционная фаза исследовательской работы приобретает для нас особо важное значение, когда мы осознаем, что именно на этой стадии возникает основная часть научных разногласий. Конструкты с наибольшей вероятностью будут обоснованными в том случае, когда они выводятся в результате непосредственного контакта с собы-тиями, независимо от того, используются при этом (экспериментальные) манипуляции и измерения или нет. К сожалению, ученые, находящиеся во власти традиции, как правило, не осознают этот факт. В результате астрономы обнаружи-вали орбиты планет, имеющие форму окружности, а биологи подробно описывали гомункулусов [крохотных человечков], содержащихся в сперматозоидах» (р. 471).

Конструкты с пространственно-временными ко-ординатами. Конструкты необходимы в науке, и если они правильно используются, они всегда имеют конкретные референты: их референтами являются вещи или события. Логические выводы — это конструкты,

16 Любопытно отметить, что авторы прибегли в своей работе к конструктам, референтная база которых была подвергнута сомнению другими исследователями (см. главу 3).

64

играющие важную роль в науке. В V-IV вв. до н. э. Демокрит, наблюдая за поведением материи, пришел к выводу, что она состоит из мельчайших частиц, которые он назвал «атомами». Хотя он не мог удостовериться в существовании атомов, наличие у них пространственно-временных координат давало людям возможность когда-нибудь наблюдать их в случае их существования. В XX столетии развитие технологической базы сделало возможной экспериментальное доказательство существования этих частиц, которое было выведено логическим путем. И напротив, исторические (historical) конструкты, навязываемые человеческим действиям, не имеют пространственно-временных координат, являясь трансцендентными по отношению к пространству и времени.

По этой причине были изобретены аналогии — конструкты по поводу конструктов, — и мозг, как материальный орган, стал выполнять замещающую роль по отношению к этим нематериальным агентам. Однако как психологический орган, мозг также является конструктом (см. с. 73-77).

Эстес (Estes, 1989) одобрительно ссылается на Бора, Эйнштейна и Халла, как использующих абстрактные, логически выведенные «репрезентации» (конструкты). Бор предположил, что атомы содержат электроны, вращающиеся вокруг ядра. Такая модель обладала пространственно-временными координатами, допускающими ее потенциальную проверку. Данный конструкт оказался чрезвычайно плодотворным для физики и химии и продолжает быть полезным несмотря на то, что его валидность в настоящее время подвергается сомнению. Эйнштейн предположил, что гравитацию образует про-странство, искривленное массой находящихся в нем тел; данный конструкт позволил точно предсказать путь света, излучаемого звездами и проходящего вблизи Солнца. В противовес этим научным конструктам «внутренние побуждения» Халла не имели пространственно-временных координат, несмотря на его усилия придерживаться точки зрения логических позитивистов и определять их через операции. Основанная Халлом на понятии внутренних побуждений теория научения, оказавшая значительное влияние на других ученых, а также его предсказания поведения, выводимые им из своей теории, не выдерживают критики ни по теоретическим, ни по эмпирическим (использующим наблюдения) основаниям.

Типы конструктов. Иногда смешение конструктов и событий является следствием использования термина «переменная» как по отношению к вещам и событиям, так и по отношению к конструктам. В тех случаях, когда это слово относится к стимуль-ным условиям (stimulus condition), реакциям, контексту, состоянию организма (body condition) либо

другим конкретным вещам, переменная является вещью или событием. Когда же под переменными понимаются «промежуточные переменные», такие как «О» Вудвортса, «внутренние побуждения» Халла или «когнитивные карты» Толмена, они являются конструктами. Сознание, когниции, опыт и разум также используются как промежуточные переменные17. Как указывает Кантор (Kantor, 1957), промежуточные переменные были введены Толменом (Tolman, 1936) с явной целью отвести место ментальным процессам в его теоретической модели, а Толмен позаимствовал это понятие у Джеймса, который описывал психическую жизнь как промежуточную между воздействиями (impressions) на тело и реакциями тела на внешний мир. Промежуточные конструкты были превращены в ненаблюдаемые события и наделены причинными качествами: внутренние побуждения, инстинкты или разум стали рассматриваться как причинные факторы по отношению к поведению.

«Любой не находящийся под влиянием традиционных философских представлений легко может видеть: то, что принято называть промежуточными (intervening) переменными, на самом деле можно назвать последующими (supervening) «пе-ременными». Когда промежуточные переменные отождествляются с такими факторами, как усталость, предшествующий опыт или нарушения в организме, они оказываются задаваемыми извне (extravening) или сеттинговыми факторами (setting factors) [контекстом]. Если твердо придерживаться событий, с которыми мы фактически работаем, мы сможем избежать смешения аутентичных гипотез, а именно конструктов, регулируемых и контролируемых событиями, которые составляют предмет исследований, с вольными плодами аутично-го воображения» (Kantor, 1957, р. 59).

Марр (Магг, 1983) указывает на то, что:

«Ньютон предположил возможность того... что распространяющийся повсюду «эфир» служит средой для таких явлений, как свет или гравитация. В психологии всегда было предостаточно психических эфиров, выполняющих функции по-средника между стимулами и реакциями. Действительно, наблюдаются параллели между когнитивной психологией и классической физикой в ее стремлении к пониманию структуры и механизмов функционирования ментального эфира... Такие модели всегда можно развить или адаптировать таким образом, чтобы они согласовывались с любыми получаемыми данными...» (р. 13).

17 Иногда различают промежуточную переменную и гипотетический конструкт. Последний определяется как нечто, существующее гипотетически, недоступное для наблюдения, как, например, атомы Демокрита, и позволяющее потому считаться всего лишь мнением.

65

И они действительно согласуются, поскольку базируются не более чем на словесных конструкциях. В пользу промежуточных переменных приводится, однако, тот аргумент, что они объединяют несколько различных факторов в едином термине, благодаря чему облегчается работа с ними (Wasserman, 1983, р. 8). Критики могли бы заметить, что такое объединение столь же легко приводит к неразличению многочисленных взаимодействий между различными факторами и замене этих событий гипотетической причинной сущностью. Тем не менее объединение ряда взаимосвязанных форм поведения путем обобщенного описания в такие конструкты, как мотивация или личность, является общепринятой практикой, но в этом случае мотивация или личность не относятся к промежуточным переменным. В качестве описаний такие конструкты не являются причиной поведения, которое они описывают.

Левин (Lewin, 1951) оказал влияние на эко-бихе-виоральную науку (см. главу 7), энвайронменталь-ную психологию (см. главу 13) и общественную психологию (там же), предложив конструкт: В = f(P, E), где В = поведение, Р ¦» индивидуум, а Е = окружающая среда (или ситуация). Р — это душа (mind) индивидуума, или то, что Левин называл жизненным пространством, и в его формуле поведение (В) выступает как отделенное от индивида (Р), который взаимодействует с жизненным пространством в процессе поведения (В). Таким образом, поведение оказывается функцией конструкта (Р) и в то же время — обстоятельства или события среды (Е). При этом Левин не объясняет, как такое возможно. Аналогично Махони (Mahoney, 1977) высказывает мнение, что и познавательная способность (читай: разум), и среда, и поведение оказывают влияние друг на друга. Следовательно, у него два события взаимодействуют с конструктом. Близкой к нему является и позиция Бандуры (Bandura, 1989) предложившего модель «триадной реципрокной каузации» («triadic reciprocal causation»), в которой среда, поведение и индивидуум (читай: разум) взаимодействуют между собой. Здесь снова два события взаимодействуют с конструктом но не вполне понятным логическим основаниям. Насколько нам известно, взаимодействовать друг с другом могут только вещи и события, но не вещи и конструкты. Триады Махони и Бандуры отличаются от формулы Вудвортса «S-O-R» только тем, что их компоненты находятся в рециирокных, а не в линейных (действующих только в одном направлении) причинно-следственных отношениях. Ясное указание того, что представляют собой события, в противовес навязываемым конструктам (таким как душа или разум человека), привело бы к более правильной идентификации всех релевантных событий и к более точному научному пониманию, на основании которого могут строиться практические приложения. Левин также способствовал развитию когни-тивизма, предположив, что «человеческие действия в высшей степени зависят от когнитивной обработ-

ки информации — то есть от мира, каким он мыслится (cognized), а не от мира, какой он есть» (Gergen, 1985, р. 269). Такая точка зрения со всей очевидностью представляет собой версию удвоенного мира Канта.

Данные точки зрения демонстрируют нам, что любые промежуточные переменные, будь то триад-ные или линейные, предполагают наличие причинной связи между конструктами и событиями, иными словами, допускают существование причинных отношений между душой и телом. Поскольку конструкт является не вещью, а абстракцией, а потому ни при каких условиях не может быть наблюдаем (хотя его референт, если таковой имеется, может быть наблюдаем), вся модель в этом случае навсегда оказывается не подлежащей ни наблюдению, ни верификации. (Наблюдение здесь понимается в широком смысле и может включать традиционные лабораторные исследования, интервью, метод Q-сортировки, изучение конкретных случаев и биографий, полевые исследования и т. д.) Однако на практике происходит так, что исследователь наблюдает события, но излагает их в форме оперирования конструктами, такими как разум или обработка информации, и навязывает их наблюдаемым событиям. Смешение конструктов и событий восходит еще к схоластам эллинистической Греции, увлекшимся вербализациями. Однако вещи и события — это единственное, что кто-либо когда-либо наблюдал или может наблюдать.

Хотя научная деятельность в значительной степени состоит в теоретическом конструировании, из этого не следует, как отмечает Кантор (Kantor, 1957), «что гипотетические сущности могут создаваться произвольным образом» (р. 59). Описательные (дескриптивные) конструкты, утверждает он, наиболее валидны и полезны тогда, когда они непосредственно выводятся из контакта с событиями. Степень их валидности и полезности снижается, когда они (а) представляют собой аналогии, (б) заимствуются из других наук (в частности, биологии) и (в) являются полностью искусственными, как промежуточные переменные. Объяснительные конструкты (причинность) могут связывать психологию с биологией, химией и социальными событиями, но не могут сводить ее к ним. Они являются в большей степени аналитическими, чем описательными, соотнося вещи и события (Kantor, 1983), однако они все же могут рассматриваться как формы описания. Объяснение рас-ширяет свод знаний, когда одно функциональное описание интегрируется со вторым, которое уже функционально соотнесено с другими описаниями. Валидность манииулятивных конструктов, используемых при формулировке научных проблем, теорий и гипотез, может быть подтверждена лишь в тех случаях, когда они «тесно связаны с событиями» (1957, р. 59).

Критерии конструктов. Существуют ли экспли-цитные стандарты, регулирующие использование

66

научных конструктов? Приводимый ниже список, составленный по работам Кантора (Kantor, 1957, 1978, 1981b), включает стандарты, согласующиеся с линией развития науки. К ним могут быть добавлены и другие. Сторонники социального конструкцио-низма (см. главу 8) отвергли бы большинство из этих критериев, утверждая, что все претензии на знание или истину являются лишенными основания конструктами — кроме как в рамках тех социальных групп, которые их конструируют, — и не имеют силы при использовании их вне этих групп. Такой социальной группой являются также ученые и исследователи, которые, с точки зрения представителей социального конструкционизма, имеют не больше оснований для претензий на истину, чем создатели мифов.

• Проводите четкое различие между конструктами всех типов и исходными событиями.

• Избегайте любых конструктов, берущих свое начало в традиционных культурных и философских источниках.

• Не располагая достаточными средствами для получения критически важной информации, используйте конструкты в высшей степени осторожно и никогда не основывайте их на том, что не поддается наблюдению.

• Учитывайте тот факт, что только конструкты, непосредственно выводимые из наблюдаемых событий, имеют потенциал быть валидными.

• Выбирайте адекватные примеры событий, в которых могут наблюдаться взаимоотношения между событиями.

• Начинайте любые исследования с наблюдений, на основании которых могут выводиться конструкты; избегайте начинать исследования с конструктов и интерпретировать полученные результаты в терминах этих конструктов.

• Следите за тем, чтобы интерпретативные (interpretive) конструкты соотносились с наблюдаемыми событиями; не основывайте их на других конструктах.

• Привязывайте все конструкты — такие как интеллект (intelligence), мотивация и аттитюды — к наблюдаемым референтам и избегайте приписывания им независимого существования в качестве вещей или причин.

• Используйте только поддающиеся корректировке (corrigible) конструкты.

• Избегайте превращения участвующих условий либо условий, необходимых для совершения события, в определяющие условия (см. с. 75-77).

• Идентифицируйте различные уровни организации вещей и событий и используйте объяснительные конструкты, отражающие эти различия.

• Проводите различия между познающим и познаваемой вещью и не допускайте слияния первого со вторым (см. с. 80).

• Выводите постулаты из наблюдений.

• Избегайте принятия ненаблюдаемых конструктов и аналогий за неизвестное и рассматривайте допущение возможности своего незнания как положительное качество ученого (см. с. 80).

• Используйте только те конструкты, которые могут быть наблюдаемы, по крайней мере в принципе, поскольку наука возможна лишь благодаря наблюдениям.

Исключает ли критерий наблюдаемости возможность «личных» или «субъективных» событий? По мнению некоторых ученых, выдвигающих данный критерий, нет.

Зачастую конструкты приобретают круговой характер (вариант порочного круга). Барбер (Barber, 1981), внесший значительный вклад в исследования гипноза, указывает на то, что гипноз, как правило, определяли через трансовые состояния: мы знаем, что некто загипнотизирован, поскольку он находится в трансе. Затем мы начинаем объяснять поведение загипнотизированного субъекта трансом. Иными словами, определение гипноза как транса не является независимым от того, что понятие транса призвано объяснять. Барбер полностью отвергает конструкт транса и описывает гипноз как направленное воображение, находящееся в непрерывной связи с другими известными нам формами поведения. Понимание феномена гипноза, утверждает он, не нуждается в гипотетическом конструкте транса. Разграничив конструкт и событие, Барбер смог выработать совершенно новое понимание гипноза. Круговой характер отношений присутствует и в основополагающем конструкте психоанализа: Фрейд первоначально определил либидо как сексуальные потребности, а затем начал использовать это понятие для объяснения сексуального поведения (MacCorquodale & Meehl, 1951). Другие примеры круговых отношений мы находим в психометрии, когда создается шкала для измерения определенного конструкта, такого как отчужденность или интеллект, а затем конструкт определяется с помощью шкалы.

В качестве других примеров круговых конструктов Эбел (Ebel, 1974) указывает интеллект, мотивацию и креативность. Мы слышим о том, что человек упорно трудится, потому что он мотивирован, и судим о том, что он мотивирован, потому что он упорно трудится. Эбел сравнивает такие объяснительные конструкты с тремя нимфами («дриадами») и другими анимистическими силами охотников-собирателей. Само заглавие его работы: «Дриады все еще живы» («And Still the Dryads Linger») подчеркивает его тезис о том, что мы до сих пор не очистили психологию от анимистических объяснений. Они продолжают свое существование под видом интеллекта, черт личности, либидо и т. д. Более того, мы говорим о большем или меньшем количестве интеллекта, мотивации и креативности, как будто они являются вещами, характеризующимися количественными показателями. Такие конструкты, как интеллект, играют важную роль, однако, утверждает Эбел, их использование должно ограничивать-

67

ся указанием на функциональные отношения, поскольку объяснение само по себе исчерпывается указанием на функциональные отношения.

«Мы не должны допускать того, что сложность предмета нашей науки начнет препятствовать нашему признанию дриад тем, чем они являются — частичными описаниями, маскирующимися под видом причинных объяснений. Эта сложность не должна препятствовать пониманию нами того, насколько бесполезны они для наших поисков понимания поведенческих феноменов. Давайте будем бдительно относиться к их обманчивым обещаниям. Давайте не будем гостеприимно распахивать перед ними двери нашей науки, какой бы ограниченной и несовершенной она ни была. Они могут лишь ослабить ее» (р. 491).

Обобщая позицию Барбера и Эбела, можно сказать, что мы должны остерегаться использования круговых конструктов и следить за независимостью даваемых нами определений и объяснений друг от друга. В частности, если мы определяем мотивацию как упорную работу, то должны искать возможные объяснения того, почему люди упорно работают, где-то в другом месте (вне мотивации). Такие объяснения, согласно Эбелу, будут ограничены описанием функциональных отношений между переменными, а не вымышленными дриадами. Такие конструкты, как интеллект, мотив или личность, удобны как способ описания специфических форм поведения, но не являются причиной тех форм поведения, которые они описывают. Кларенс получил высокую оценку по интеллектуальному тесту не потому, что у него высокий интеллект. Его высокая оценка — это измерение или описание его интеллектуального поведения. Человек ведет себя определенным образом не вследствие особенностей своей личности. Определенный тип поведения и есть личность. «Личность» — не более чем стенографическое обозначение тех или иных форм поведения. Ребенок постоянно отвлекается не потому, что у него синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Этот термин лишь обозначает (refers) отвлекаемость и другие особенности поведения, иногда сопровождающие ее.

Если мы считаем, что причинность — это то же самое, что и объяснение, то поиск объяснения становится поиском функциональных отношений. Аналогичным образом британский философ Бертран Рассел пытается избавиться от дриад в физике. Он указывает на то, что «электричество — это не вещь, подобно собору Святого Петра, это способ поведения вещей. Если мы сказали, как вещи ведут себя, когда они наэлектризованы, и при каких условиях они оказываются наэлектризованными, мы сказали все, что можно сказать» (цит. по Cole, 1983). Судить о том, присутствуют ли дриады в тех или иных системах, которые рассматриваются в этой книге, мы предо-ставляем самим читателям.

Существует, однако, и другая точка зрения, связанная в той или иной степени с социальным конст-рукционизмом (см. главу 8), сторонники которой называют себя «реалистами» и утверждают, что мы должны искать причинные механизмы, а не функциональные отношения (Manicus & Secord, 1983). Согласно данной точке зрения, причинный механизм — это не события, а многослойные действия людей (multilayered acts of people), охватывающие такие дисциплины, как биология, физика и социология, и включающие биографические данные, контекст, мотивы, интересы и цели. Эти механизмы входят в жизнь по мере ее проживания — точка зрения, имеющая много общего со взглядами гуманистической (см. главу 4) и феноменологической психологии (см. главу 12). Некоторые представители социального конструкционизма (см. главу 8) и гуманистической психологии полностью отрицают то, что наблюдения могут быть объективными или что они играют какую-либо полезную роль в психологии.

Конструкт разума. Разум в различных своих воплощениях является фундаментальным психологическим конструктом. Мы уже говорили о том, что первоначально этот термин относился к конкретным событиям и до сих пор сохраняет некоторые из этих значений, но под влиянием теологии он также приобрел нефизические значения. Если мы используем термин разум для непосредственного обозначения таких событий, как акты мышления, познания, различения и воображения — как стенографическое обобщение этих конкретных событий, — он служит для нас полезным конструктом до тех пор, пока мы признаем, что он не тождествен этими событиями, как не является и их причиной. Если же разум рассматривается как самостоятельная и ненаблюдаемая причинная сила, промежуточная между миром и телом, он не отвечает критериям научного конструкта, в частности, сформулированным Кантором. Вместо этого он становится лишь иным обозначением психе или души — вещи, процесса, агента или силы. Это есть материализация (reification), акт приписывания реального существования абстракции, как это, скажем, имеет место в утверждениях «феномены сознания реальны» (Marcus & Secord, 1983, p. 406) или «психические процессы существуют» (Kukla, 1989, р. 793). Следующее высказывание также является примером материализации: «Человеческий разум — это адаптивная система. Он выбирает способы поведения в свете его целей и в соответствии с конкретным контекстом, в котором он функционирует» (Simon, 1992, р. 156). Автор превращает конструкт в вещь и наделяет ее способностями к самодействию и саморегулированию. Однако Джен-кинс (Jenkins, 1993) занимает по отношению к мате-риализации крайне некритическую позицию. В его ранних работах была продемонстрирована взаимозависимость восстановления в памяти (вспоминания) и контекста, что подтверждает точку зрения контексту-ализма, в противовес ассоциативистской позиции, основанной на взглядах английского эмпиризма (Jenkins, 1974). Тем не менее он считает «делом вку-

68

са», решаем ли мы использовать «производные конструкты менталистского сорта» (Jenkins, 1992, р. 360).

Разум является культурным, а не научным конструктом. Он основан не на наблюдениях, а на культурной традиции, о чем свидетельствует проведенный нами исторический экскурс. Мы можем решить использовать данный конструкт, но при этом должны ясно осознавать его происхождение и характер. То, что мы наблюдаем — прямо или косвенно, — это такие события, как восприятие, научение, говорение или представление (believing). Если мы используем разум как обобщающий термин для одного или нескольких из этих событий, мы должны следить за тем, чтобы не впасть в круговую аргументацию, при-писывая ему способность быть причиной данных событий; как и не должны терять из виду тот факт, что такие события являются референтами и что разум не существует независимо от них.

Все, что сказано здесь о конструкте разума, в равной степени относится и к конструкту сознания, за исключением того, что сознание является недавним изобретением и его использование еще более туманно, «...стало модным соглашаться с тем, что совокупность [необходимых и достаточных условий сознания] определить невозможно; расходиться по вопросу о том, в чем состоит эта совокупность; говорить о сознании как о способности, возникающей из мозга... и рассуждать о мозге так, будто он контролирует тело, а не контролируется им» (Shapiro, 1997, р. 840). В одних случаях сознание используется, очевидно, как синоним разума, а в других авторы используют этот термин в несколько иных значениях. Можно обнаружить списки различных значений, в равной степени относящихся и к разуму, но в этих списках не указывается на различие между этими двумя понятиями (English & English, 1958). Сёрль (Searle, 1998) сообщает нам, что «сущность психического — это состояния сознания» (р. 39). Учитывая, что и «сущность», и «психическое», и «состояния сознания» являются конструктами, мы оказываемся в еще более густом тумане.

Термин сознание нередко используется, когда говорится о внимании к объекту или о его восприятии. Но что в этом случае представляет собой сознание помимо цвета, запаха, формы, функции, смысла и т. д.? Что еще является его референтом? В последнее время данное понятие стало предметом целой серии научных конференций и огромного количества книг (Shapiro, 1997). Однако лишь немногие из них признавали в сознании конструкт (Smith, 1997). Вместо этого мозг обрел «вселившийся в него дух, названый сознанием» (Grossberg, 1972, р. 249).

В определенных контекстах «я» (self) становится синонимом «разума», точно так же как «разум» замещает понятие «души». Понятие «я» приобрело особую роль в гуманистической психологии (см. главу 4). В этом контексте «я» выступает как при-чинный агент, наделенный силой воли и направля-

ющий тело. Фраза «Его 'я' как алкоголика не позволяет ему бросить пить» является примером такого высказывания. Однако когда «я» используется как термин, обозначающий паттерны поведения — «я алкоголика», «я балагура», «я славного парня», «мстительное я», — это не более чем описательные конструкты, использование которых вряд ли может являться источником проблем до тех пор, пока их референты не вызывают сомнения.

Модусы выражения. Некоторые теоретики рекомендуют всегда использовать для обозначения психологических событий причастия или глагольные формы, а не существительные: ощущающий, а не ощущение; познающий, а не познание, мыслить, а не мышление (мысль), воображать, а не воображение. Эта рекомендация преследует цель сделать нас более восприимчивыми к тому факту, что мы имеем дело с человеческими событиями, а не с вещами. Она является полезной, но не так легко применима к таким словам, как интеллект или личность, несмотря на то, что они также относятся к определенным паттернам действий, по отношению к которым данные ярлыки являются просто удобной формой обозначения. Контекстуальные инте-ракционисты, такие как представители общественной психологии (см. главу 13), интербихевиоризма (см. главу 10) и феноменологической психологии (см. главу 12), указывают на то, что даже причастные/глагольные формы не отражают тот факт, что действие фактически является взаимодействием: иными словами, когда мы думаем, мы думаем о чем-то; когда мы ощущаем, мы ощущаем что-то. Тем не менее использование причастий/глаголов там, где это возможно, помогает избежать овеществления.

Рассмотрим с этой же точки зрения следу.ющий пример. Что имеет место в действительности: «люди испытывают зрительные умственные образы» (Kosslyn, 1995, р. 6) или люди воображают? Первое утверждение относится к конструктам, а второе к событиям. Предположения, которые со-держатся в этих двух высказываниях, совершенно различны. Другие модусы выражения могут либо содержать дуализм «душа — тело», либо относиться к человеку или его поведению как к целому. Например: для решения сложных проблем требуется тонкий ум / смышленый человек; источником проблем является личность Тома / Том ведет себя неадекватно; Энн использует свое воображение / Энн воображает (ведет себя воображаемо). Короче говоря, признаем ли мы за индивидуумом способность к действию или мы приписываем эту способность безличному конструкту? Обратите внимание на безличный и автономный характер разума в высказывании: «Он [разум] выбирает спо-собы поведения в свете его целей и в соответствии с конкретным контекстом, в котором он функционирует... Он способен к обучению» (Simon, 1992, р. 156).

Стоящие и не стоящие на менталистских позициях ученые исходят из совершенно различных систем

69

постулатов. Именно поэтому, как указывалось в главе 1, так важно, чтобы сторонники каждой из психологических систем формулировали постулаты этих систем, причем на всех уровнях общности*, чтобы предельно ясно обозначить свои позиции. Десять систем постулатов, в некоторых случаях не формулируемых самими представителями этих систем, а потому логически выведенных автором, представлены в Приложении для прямого сравнения между собой.

Дуализм «душа—тело»

По словам одного автора: «Научная проблема отношений между (разумной) душой и телом связана с отношением между двумя группами теорий» (Mandler, 1985, р. 29). Можно, однако, напротив, утверждать, что вопрос об отношении души и тела является не научной проблемой, а культурно-обусловленной, и касается не двух групп теорий, а единственного допущения, связывающего тем или иным образом конструкт (душу) и вещь (тело). Далее мы проведем краткий обзор основных точек зрения на вопрос об отношении души и тела.

Эпифеноменализм. К числу классических подходов к вопросу об отношении души и тела относится позиция, названная картезианским дуализмом, по имени философа Рене Декарта. Эта позиция, предполагающая прямое взаимодействие нефизической души и физического тела, до сих пор имеет своих сто-ронников (Eccles & Robinson, 1984; Popper & Eccles, 1977; Vendler, 1984). Однако значительно более распространенным в наши дни является эпифеноменализм, представление о том, что тело производит дух (mind), подобно тому как паровая машина производит свист, или что «разум развивается из других телесных функций» (Tolmam, 1987, р. 221). Это представление известно также под названием эмерджентизма: разум возникает из мозга. Примером может послужить такое высказывание: «Самосознающий разум наилучшим образом может быть понят как эмерджентное свойство поддающейся точному описанию организации мозга» (Pribram, 1986, р. 514). Философ Джон Сёрль (Searle, 1992) также соглашается с данной точкой зрения и с аналогией Кабаниса, сравнивающего мозг с пищеварительным аппаратом. Основоположник исследований расщепленного мозга Роджер Спер-ри (Sperry, 1988, 1993) также соглашается с ней, в то же время допуская картезианское взаимодействие разума (души) и тела. Наиболее распространена в наши дни форма этого подхода, согласно которой мозг производит обработку информации. Теория тождества, напротив, гласит, что разумная душа не возникает как призрачное явление, лишенное субстанции (substance), но что она тоже субстанция в форме клеток мозга, и ничего больше. Одна из разновидностей этого подхода получила название «элиминативизм»

(от англ. eliminate — устранять), предполагающая, что любое описание человеческих действий, не устраняющее все, кроме нейронной активности, в качестве объяснительного конструкта для данных действий, яв-ляется ненаучным и дуалистическим (например: Manner & Bungc, 1998). Некоторые ее версии полностью отказываются от обращения к конструкту разума. Однако проблема таких конструктов, как тождество или элиминативизм, в том, что до сих пор никто еще не обнаруживал мысль, восприятие или эмоцию в нейронах. То, каким образом электрохимический нейронный импульс может восприниматься как зеленый цвет, любовь или воспоминание о посещении бабушки, остается неясным. Эпифеноменализм, теория тождества и элиминативизм сталкиваются с вопросом о том, что наблюдает эпифеномен или электрохимический импульс. Что видит зеленый цвет, выделяемый нейроном, или чувствует его любовную страсть? Или что видят или чувствуют его побочные продукты? Может ли нейрон видеть или чувствовать сам себя?

Перед нами та же проблема, с которой столкнулись ранние индийские мыслители, когда они поместили зрение в глаз, а затем признали, что глаз не может видеть собственное видение, и вынуждены были ввести серию предшествующих ему видений. Поскольку поиск начальной точки может продолжаться до бесконечности, этот процесс был назван «регрессом к бесконечности» (или «дурной бесконечностью»). Одной из попыток избежать обращения к крохотным человечкам (гомункулусам), один из которых сидит в голове и интерпретирует все, что приходит извне, а второй интерпретирует первого и т. д., до бесконечности, состоит в том, чтобы трактовать образы как компьютерные имитации (computer simulations) (Kosslyn, 1983). Это еще один пример использования аналогий в попытке разрешить проблему конструкта разума.

Хотя элиминативисты утверждают, что только редукция психологии к неврологии позволяет устранить дуализм, один аналитик, напротив, считает, что приписывание причинности нейронам («материальным событиям») само по себе представляет дуалистическую позицию.

«Дуализм не требует отсутствия мозга! Более того, дуализм даже не требует того, чтобы психические события не были бы следствиями нейронных причин. Умеренный (modest) дуализм лишь утверждает; что существуюгпсихические события. А следовательно, демонстрация того, что такие события тем или иным образом вызываются материальными событиями, не только не подтверждает валидность монистической позиции, но практически гарантирует валидность дуалистической позиции» (Robinson, 1986, pp. 435-436).

* По-видимому, речь идет о протопостулатах, метапостулатах и постулатах. — Примеч. пер.

70

Другой автор заходит значительно дальше:

«Вероятно, наиболее запутывающей и бесполезной попыткой исправить недостатки ментали-стской традиции представляется утверждение, что мозг служит вместилищем сознания или разума. Одной из многочисленных попыток рационализировать веру в существование души или разума является попытка представить сознание в качестве эпифеномена, витающего вокруг мозга. Она ясно указывает на веру в духов и не разрешает проблему «душа — тело» ни в какой ее форме. Соответ-ственно, следующее предложение состоит в том, чтобы полностью заменить разум мозгом. Таким образом, качества души превращаются в центры головного мозга. Когнитивисты полагают, что психология может стать научной, если приравняет чистые фантазмы души к функциям материального органа. Разумеется, вся процедура отождествления происходит исключительно на вербальном уровне и включает надуманные интерпретации, касающиеся важного органа, функции которого кардинально отличаются от тех, которые пытается разглядеть в нем теория тождества» (Kantor, 1978, р. 336).

Далее следуют другие примеры эпифеноменализ-ма, как правило, связанные с когнитивной психоло-гией. (Подробнее по первым трем пунктам см. главу 3.)

• Вычисления и умственные репрезентации. Когни-ции оперируют репрезентациями (cognitions operate on representations), т. е. символически представленным внутренним миром. Эта классическая точка зрения восходит к Канту. Мир, каким мы его непосредственно переживаем (experience), есть лишь иллюзорная репрезентация реального мира, подчиняющаяся правилам вычислений, т. е. манипулирования (оперирования) символами.

• Коннекционистские сети (connectionist networks). Согласно одной версии, входным сигналам из внешнего мира приписываются веса, чтобы их можно было категоризировать, а реакции на эти взвешенные категории и есть репрезентации. Согласно другой версии, репрезентации это образы (images), возникающие в результате распространяющегося нервного возбуждения, передающего значащую информацию из центральной сети периферийным структурам.

• Динамические репрезентации. Ментальные состояния, такие как образы памяти и восприятия, это смыслы, возникающие из взаимоотношений мозг — среда благодаря координации динамических изменений во времени. Мозг разрешает (permits), но не создает или, если хотите, не отображает эти взаимоотношения. Ментальные состояния — это «динамические репрезентации», специфичные для конкретного события в окружающей среде.

• Функционализм. Психические процессы — это реальные события, обладающие причинной силой, которые выполняют функции адаптации индивидуума к среде и интерпретации мира. Функционализм делает акцент на ментальных действиях, а не на ментальных вещах (мыслях, идеях, представлениях и т. д.). Среди вариантов отступления от классического функционализма наиболее существенный утверждает, что биология организма способствует реализации действий, а не содержит их. В этом отношении данный вариант близок к постулированию динамических репрезентаций. Некоторые функционалисты ис-пользуют аналогию, в соответствии с которой функция относится к телу так же, как компьютерная программа относится к компьютеру. Подобно тому как одна и та же программа может работать на различных компьютерах, один и тот же ментальный про-цесс может осуществляться у различных индивидов и даже у различных биологических видов.

• Топографическая репрезентация. Прибрам (Pribram, 1986) для разрешения проблемы отношения души и тела обращается к мозгу и аналогическому анализу: «Входной сигнал, идущий либо от органов чувств, либо из центральных источников... активизирует спектрально закодированные следы памяти (spectrally encoded memory trace), производя образ» (p. 514). Хотя Прибрам не говорит, что видит этот образ, он полагает, что мозг — это «спектральный анализатор», который функционирует аналогично голограмме, подобной монадам Лейбница в том отношении, что каждый бит информации распределен в ней таким образом, что репрезентирует целое. Таким образом, эманации Плотина (рис. 2.3) доходят до нас — через Лейбница и Прибрама — в виде гипотетических нейронных голограмм. Дуализм разрешается, утверждает Прибрам, благодаря предположению, что «образ (и объект) и голографическая запись являются трансформами (transforms) друг друга, причем их трансформации высокообратимы» (р. 517). Скиннер (см. главу 6), Кантор (см. главу 10), а также Сартр и Мер-ло-Понти (см. главу 11) возразили бы, что воображение — это форма действия, а не форма воспроизведения, как предполагает конструкт репрезентации; и следовательно, нам не требуется обращаться к аналогиям с компьютерами или голограммами, как и к бес-конечной цепочке интерпретаторов.

Механическая аналогия: регулятор оборотов парового двигателя Уатта. Данная аналогия основана на изобретерщом Уаттом механизме, регулирующем скорость парового двигателя (в настоящее время применяется и в других типах двигателей). Когда скорость двигателя возрастает, расположенные на валу грузики начинают вращаться быстрее и под действием центробежной силы перемещаются дальше от центра, приводя в действие механизм, регулирующий скорость двигателя. Математически эта модель может быть описана как динамическая система (Van Gelder, 1995). В этом она расходится с вычислительно-репре-зентационной системой, которая вычисляла бы положение грузов с помощью процедур, использующих

71

символические репрезентации, такие как числа, и требовала бы присутствия самопричиняющих (self-causing) гипотетических агентов (гомункулусов), чтобы было чему (кому?) воздействовать на эти грузы. Аналогия с регулятором избавляет нас от необходимости прибегать к символам в голове, которые призваны репрезентировать мир, и к процедурам оперирования с этими символами. Данный подход обращается к оперированию пространственными состояниями, подобно грузам на валу, регулирующим скорость двигателя, когда они изменяют свое положение в пространстве. Согласно данному сценарию, когниция является реакцией на среду с участием сервомеханизма. Перемещение индивидуума в пространстве — вследствие реагирования на притяжение и отталкивание, на приближение и удаление регулятора — напоминает о валентностях в жизненном пространстве, введенных Левином, — своего рода системе сил или напряжений (tension-system), отталкивающих или притягивающих объекты друг к другу. Обе аналогии позаимствовали из физики представление о силах, воздействующих на индивидуума. Данный подход, даже если он и устраняет дуализм «разум — тело», то лишь благодаря тому, что принимает еще более механистическую систему, чем S—R Уотсона.

Аналогия с вибрациями: деревянная дверь. Данная аналогия связана с попытками оспорить теории мозга, предполагающие дуализм, эпифеноменализм или тождество, посредством утверждения, что мозг является субстратом, неотделимым от сознания, подобно деревянной двери, вибрирующей в ответ на звуковую волну (Ellis, 1995).

Интенциональность. Данный конструкт получил наибольшую известность в трактовке Гуссерля (см. главу 12), согласно которой разум соотносится с чем-то находящимся вне его. В соответствии со своим латинским значением слово «интенциональность» (intentionality) указывает на нечто, направленное на объект и достигающее его. Иными словами, разум (или часто используемый термин «сознание») всегда направлен на что-то внешнее по отношению к себе. Согласно Мерло-Понти и Сартру (см. главу 12), это означает, что в самом сознании ничего не содержится, по-скольку сознание всегда представляет собой отношение между индивидом и объектом. Если мы говорим, что вы замечаете (сознаете) часы, когда урок близится к концу, мы имеем в виду, что между вами и часами существует определенное отношение, и это отношение является смысловым отношением. Часы не находятся в вашем сознании, они висят на стене. Они также не являются репрезентацией в ваших нейронах, как не яв-ляются они и чисто физическим устройством, на которое вы реагируете механически. Это нечто, означающее окончание урока, и данное значение оказывается включенным в интенциональное отношение. Значение несводимо к каким-либо его компонентам. Физические объекты не могут реагировать интенционально, а потому психология не может адекватно изучаться механистически как физическая наука, равно как и методоло-

гия, заимствованная из физических наук, неприменима к психологии. Данная версия интенциональности отходит еще дальше от традиционных представлений «душа—тело», чем все остальные подходы, рассмотренные до сих пор, в особенности благодаря своей двунаправленной диалектике отношений взаимообмена между индивидуумом и объектом (хотя некоторая однонаправленность сохраняется и в этом случае). Однако другие версии, в особенности испытавшие значительное влияние Гуссерля, однонаправлены и органоцент-ричны: сознание исходит от индивидуума к объекту. За исключением близких последователей Мерло-Понти, интенциональность обычно используют как одну из форм дуагазма «разум — тело».

Во всех подходах к вопросу об отношении души и тела, исключая лишь интенциональность, отсутствует признание того, что разум является конструктом, а не реально существующей вещью. Представители этих подходов навязывают данный конструкт наблюдаемым ими событиям. Беря за исходную точку культурный конструкт, а не природные события, на-блюдатели вынуждены прибегать к редукционизму, аналогиям, репрезентациям и другим лингвистическим ухищрениям, чтобы справиться с возникающими противоречиями. В качестве примера приведем высказывание: «Любые действия и мысли требуют некой лежащей в их основе репрезентации, некой теоретической структуры, конструирующей и продуцирующей наблюдаемые аспекты человеческой мысли и действия» (Mandler, 1985, р. 31). В следующем разделе мы опишем подход, берущий за исходную точку не конструкты, а наблюдаемые события.

Конструкт разума, замещаемый событиями: контекстуальный интеракционизм. Психология, основанная на модели S—R, была первой, полностью избавившейся от конструкта разума. Мы приведем два возражения, указывающие на ее наиболее заметные недостатки и объясняющие, почему она перестает выступать в качестве подхода, претендующего на разрешение проблемы дуализма «разум—тело». Во-первых, если мы в качестве стимула дали человеку задание и должны ждать, когда он его решит, то мы, вероятно, возразим на это: «Но ведь совершенно очевидно, что в данном случае сосредоточение исключительно на наблюдаемых стимулах и реакциях является наименее информативным подходом по отношению к самому интересному — ходу мысли человека и стратегиям, применяемым им для решения за-дачи» (Eysenck & Keane, 1990, p. 3) Во-вторых, цитируя Уотсона, говорящего о предсказании реакции на основе стимула или идентификации стимула на основании типа реакции, Дженкинс (Jenkins, 1993) замечает: «Трудно переоценить жесткость ограниче-ний, накладываемых таким подходом! Он требует, чтобы стимулы и реакции носили характер однозначного соответствия; он не допускает возможности того, что различные наборы стимулов могут вызывать одну и ту же реакцию или что различные реакции могут вызываться одними и теми же стимулами

72

в зависимости от состояния или предрасположенности организма» (р. 356).

Несмотря на то, что некоторые недостатки S—R-психологии были отмечены психологами, они, как правило, не замечали возможных альтернатив данному подходу, о чем свидетельствует следующее высказывание: «По-видимому, еще не все психологи знают о том, что любые внешне проявляемые формы поведения зависят от скрытых за ними психологических механизмов - средств обработки информации, правил принятия решений и т. д. — в сочетании с контекстуальным входным сигналом для таких механизмов. Никакие формы поведения невозможны без их участия» (Buss, 1995, р. 1). Автор рассматривает поведение только как оболочку или «внешние проявления» событий, за которыми лежит нечто невидимое или «скрывающееся» (вспомните «первую линию укреплений» Вундта, противо-поставляемую внутренним феноменам), отвечающее за это поведение. Независимо от того, прав автор или нет, его высказывание предполагает, что альтернатив его точке зрения не существует. Он продолжает: «Все психологические теории — будь то когнитивные, социальные, онтогенетические или клинические — предполагают существование внутренних психологических механизмов... Очевидно, что никакие формы поведения не могут производиться в отсутствие психологических механизмов» (р. 2). На самом же деле очевидно то, что автор не осуществляет информированного выбора. Он не знает о том, каковы возможные альтернативы, и занимает единственную позицию, которая ему известна, — ортодоксальное полагаиие дуализма «душа — тело». Аналогично ему и заявление Сёрля (Searle, 1998): «Если мы и знаем что-либо о том, как функционирует мир, так это то, что мозг производит сознание» (р. 39). Поскольку мы уделим значительное внимание представителям контекстуального инте-ракционизма в последующих главах, здесь мы ограничимся лишь кратким обзором, так же как сделали это выше по отношению к интенциональности. Как феноменологическая психология Мерло-Понти (см. главу 11), так и интербихевиоральная психология Дж. Р. Кантора (см. главу 10) рассматривают возражения Дженкинса на предположение бихевиоризма о взаимнооднозначном соответствии между стимулом и реакцией, указывая на то, что стимуль-ные объекты обладают функциональными значениями, отличающимися от физических характеристик объекта, а реакции выполняют определенные функции, отличающиеся от простого конфигурирования (компоновки) конкретной реакции. Эти функциональные отношения заключают в себе значения (смыслы). Оба подхода также подчеркивают, что сеттинг (setting) и реакция взаимозависимы, и таким образом, взаимодействие в контексте является неотъемлемой частью целостного (total) события; они также отмечают важную роль контактной среды, такой как свет и звук. Следовательно, им удается избежать «исключительного сосредоточения на

наблюдаемых стимулах и реакциях», против которого возражают Айзенк и Кин (Eysenck & Keane, см. выше), придерживаясь реальных событий, а не конструктов. Они также отвергают линейный характер причинности входных и выходных сигналов (или входных сигналов, метальной обработки информации и выходных сигналов) и заменяют линейность комплексом взаимозависимых событий.

Кантор относит стимульный объект и его сти-мульную функцию, а также реакцию и ее функцию наряду с сеттинговыми факторами, контактной средой и историей предыдущих взаимодействий к совокупности (set) отношений в системе, которую он называет «интербихевиоральным полем». Полное поле охватывает психологическое событие. Поле представляет собой конструкт, который выводится из наблюдаемых событий-компонентов. В качестве части этого сложного поля взаимодействий Кантор исследует «мыслительные процессы и стратегии, участвующие в решении задач», т. е. именно то, что призывали изучать Айзенк и Кин. При этом такие конструкты, как разум, внутренние побуждения, мотивы, воля, обработка информации и другие определяющие факторы, оказываются вовсе не нужны. Введение подобных гипотетических конструктов, помещаемых между индивидуумом и миром, было бы излишним. Поле взаимодействий само по себе охватывает события, начиная от наиболее неуловимых и скрытых, таких как воображение, и заканчивая наи-более легко наблюдаемыми, такими как речевое общение. Таким образом, воображение не является чисто психическим, в противовес телесному, как не являются таковыми когниции и другие формы поведения. Все они — формы интерповедения (interbehaviors), которые можно наблюдать тем или иным способом. Согласно Кантору, психологическое событие включает (а) индивидуума (б) с его личной историей, (в) воображающего или воспринимающего нечто (г) в определенном сеттинге. Такой подход радикально отличается от предположения о гипотетическом агенте, вызывающем поведение, или о том, что природа разделила нас на внутреннее и внешнее. В словосочетании «психологическое событие» акцент делается на слове «событие», а «психо-» при-ближается в большей степени к аристотелевой псю-хе, чем к большинству значений слова психе (психика). В следующем разделе мы увидим, как контекстуальный интеракционизм рассматривает вопрос о биологии.

Китайский исследователь Ц.-Й. Kyo (Z.-Y. Kuo, см. главу 13) разработал достаточно близкую систему, ограничивающуюся рассмотрением животных. Возможно, благодаря своей культурной принадлежности, несмотря на то, что он обучался в США, Куо менее склонен, чем ученые западного происхождения, обра-щаться к сформировавшимся в западной культуре конструктам. Он подчеркивает взаимозависимый характер стимульных объектов, целостность средового контекста, статус анатомических структур и их функ-

73

циональные возможности, роль физиологического состояния организма и историю его развития — все эти события, являясь взаимосвязанными и взаимодействующими, составляют поведение животного. Куо не вводит в своей системе никаких гипотетических сил.

Сторонники контекстуального интеракционизма делают предметом своего исследования индивидуума в контексте, воспринимающего, решающего, рассуждающего, общающегося и обучающегося, а не как безличный разум (или нейронные сети, когнитивные способности, «я», промежуточные переменные и т. д.), воздействующий на тело, в котором он заключен. Именно конкретный человек со своей ЛИЧРЮЙ историей значений, образованных взаимодействиями с вещами, составляет психологическое событие. Более того, взаимодействие субъекта и объекта является сердцем события. Эд (в сочетании с тем, что подлежит изучению), а не разум Эда изучает психологию развития. Роберта (в сочетании с тем, о чем она думает), а не нейронные сети Роберты, разрабатывает схему исследования. Сократ (вместе с соответствующими объектами и событиями), не кости и жилы Сократа, решают принять смертный приговор. Когда Джон изучает сравнительную психологию, это не его разум обрабатывает информацию; вместо этого Джон как целостный индивидуум (совместно с изучаемым предметом) изучает поведение животных. Пэт, а не ее мозг (совместно с замещающими объектами и событиями), тоскует по своим родителям. Основная роль принадлежит событиям как отношениям, взаи-модействиям, взаимозависимостям. В данном подходе конструкты выступают как функциональные описания, а не как причины этих событий.

Редукционизм

Профессор психологии описывает, как вдумчивая студентка указала ему на несогласованность его собственных представлений о том, что некоторые психические расстройства имеют психогенную природу (их причиной является душа), а другие — соматогенную (их причиной является тело), отводя и тем и другим роль следствий функций мозга:

«Однажды студентка спросила меня: «Я не понимаю. Вы только что сказали, что существует разница между психогенными и соматогенными расстройствами, однако до этого вы говорили, что все в конечном итоге зависит от мозга. Но если так, то почему существует различие?» Затем она просто посмотрела на меня. После минутного замешательства наступил момент, когда я оказался вынужденным задуматься над тем, а в чем, собственно, заключается суть редукционизма» (Gleitman, 1984, р. 426).

Мы видели, что некоторые попытки разрешить проблему дуализма «душа—тело» включают превра-

щение души в мозг. В результате этот орган рассматривается как играющий и биологическую, и психологическую роль. Сторонники рассмотрения разума как мозга (теория тождества) либо, напротив, мозга как производящего разум (эпифеноменализм) или как объяснительного конструкта, который должен устранить все остальные исходя из требований научности, ссылаются на обширную литературу, посвященную исследованиям мозга методами визуализации, исследованиям локальных поражений мозга и последствий удаления его определенных участков, а также другим исследованиям, в которых изучается активность тех или иных участков мозга в процессе самых разнообразных действий. Результаты этих исследований, утверждают они, служат доказательством мозговой локализации и продуцирования мозгом поведения (или «психических процессов»). Вот пример такой точки зрения: «Выводы, полученные на основании анализа данных времени реакции, записей вызванных потенциалов мозга и других экспериментальных результатов, позволяют нам принять идею о том, что когнитивные операции совершаются в мозге ощущающих и демонстрирующих различные формы поведения организмов» (Pribram, 1986, р. 507). Другие авторы занимают скептическую позицию и отмечают, что большинство утверждений, касающих-ся мозга, в особенности формулируемых когнитивной психологией, носят еще более косвенный характер, чем выводы из исследований, использующих методы визуализации и экстирпации. «Психологи проводят постоянные наблюдения за людьми, ведущими себя структурированным (patterned) образом, только для того, чтобы представить свои наблюдения в терминах теорий, постулирующих различного рода ненаблюдаемые электрические цепи и контуры (circuitry)» (Rychlak, 1993, p. 933).

Кендлер (Kendler, 1988) считает, что психология, если она хочет стать естественной наукой на равных правах с «точными науками» («hard sciences»), должна рассматриваться как биологическая наука. Представление о том, что мозг производит психологические явления, настолько свойственно (endemic) психологии, что вряд ли нуждается в иллюстрациях. Это представление основано на органоцентрическом допущении, согласно которому действия организма, в сущности, заключают причину в самих себе (такие действия называют также «саморегулирующимися» («self-acting»)). Оставшаяся часть данного раздела будет посвящена альтернативным точкам зрения на роль биологических факторов в психологии. (См. главу 3, рассматривающую различные точки зрения на роль мозга в познавательной деятельности и содержащую обсуждение когнитивной нейронауки.) Альтернативные подходы являются наиболее характерными для нецентрических и энвайроцентричес-ких систем, однако им было уделено наибольшее внимание со стороны скиннеровского анализа поведения (см. главу 6) и двух представителей контекстуального интеракционизма: Куо (вероятностно-эпиге-

74

нетическая психология; см. главу 13) и Кантора (ин-тербихевиоральная психология; см. главу 10). Основные аргументы против доктрины разума как мозга связаны с такими ее особенностями, как (а) допущение самокаузальности и (б) неспособность к различению между мозгом как необходимым условием для психологического действия и как достаточным условием для такого действия.

• Самокаузальность. Если мозг является причиной человеческих действий, что является причиной действий мозга? Являе гея ли мозг «патриархом», не подчиняющимся никаким причинам и только отдающим приказы? Мы либо должны предположить, что мозг является причиной самого себя, а у нас нет никаких свидетельств в пользу того, что нечто является причиной самого себя, — или допустить регрессию к бесконечности, не имеющую отправной точки и, следовательно, бездейственную. Предпринимались различные попытки обойти эту проблему с использованием цепей обратной связи и других ухищрений, однако в конечном счете они оказались не более удовлетворительными. Следующий отрывок из Дьюи и Бентли (Dewey & Bentley, 1949) показывает, в чем они видят недостатки как навязываемых конструктов, так и самокаузальности.

«Разум» («mind») как «деятель» («actor»), все еще используемый различными направлениями современной психологии и социологии, это все та же самодействующая «душа» («soul»), лишенная бессмертия, состарившаяся, высохшая и брюзгливая. Употребление слова «разум» («психическое») в процессе подготовительной работы является уместным для указания области или, по крайней мере, приблизительного очерчивания зоны, подлежащей исследованию; в этом каче-стве он не вызывает возражений. Признание «разума», «способностей», «IQ» или еще чего-нибудь в этом роде в качестве деятеля, ответственного за поведение, является шарлатанством, а рассмотрение «мозга» как замещающего «разум» в этом качестве — и того хуже. Такие слова на место проблемы подставляют термин, а дальше все идет своим чередом, и только иногда, чтобы о нем не забыли, этот термин напоминает ученому миру: «Смотрите, какой я важный!». Старая «бессмертная душа» в свое время и в соответствующем культурном контексте вызвала споры по поводу ее «бессмертия», но не по поводу ее статуса «души». Ее современный потомок, «разум» — оказался полностью не удел. Теперь существует живущий, действующий и познающий организм. Добавлять к нему «разум» значит пытаться удвоить его. Это лишь двойное описание (double-talk) а двойное описание не удваивает фактов» (р. 131-132).

• Мозг как необходимое, но не достаточное условие. Атрибуция поведения мозгу по большей части обусловлена неразличением необходимых и достаточных условий. А именно мозг необходим для любых событий, в которых участвует организм, но он не выполняет всех действий организма самостоятельно. Он не является достаточной причиной. Иными сло-вами, он участвует во всех действиях, но не определяет их. Мозг является лишь частью комплекса событий, вместе составляющих причинность. Рассмотрим следующие иллюстрации роли химии и биологии в психологии. Болезнь, известная как фе-нилкетонурия (ФКУ), является расстройством обмена веществ (конкретно, нарушением переработки фе-нилаланина), и если ее не лечить, приводит к умственной отсталости. Хотя правильный метаболизм фенилаланина необходим для нормального интел-лектуального развития, мы не можем заключить на основании этого, что интеллектуальное развитие производится данным типом метаболизма или что интеллект локализован в таком метаболизме.

Аналогично мы не можем заключить, что возник-новение нарушений речи вследствие повреждения мозга означает, что данный участок мозга производит речь или даже что речь локализована в этом участке. Факт нарушения свидетельствует лишь о том, что получивший повреждение участок мозга необходим для нормальной речи. Для речи необходимы и многие другие факторы: наличие речевых органов, (личная) история, включающая обучение языку, и окружающая обстановка, в которой использование речи является адекватным. Интеллектуальное развитие и любые другие психологические события требуют полного комплекса событий и несводимы к какому-либо из них. При ФКУ важно изучить метаболизм. Точно так же важно изучить роль колбочек в восприятии цвета для понимания феномена цветовой слепоты, поскольку без необходимой материальной основы восприятие цвета оказывается нарушенным. Однако, как заметил еще Сократ, эти участвующие или реализационные условия не должны отрываться от их биологических взаимосвязей и наделяться автономной властью. Превратить нейроны в достаточное условие для целого комплекса взаимодействующих событий значит бросить вызов наблюдениям. Нейроны не содержат и не производят событий. Психологическое действие является результатом целого комплекса составляющих его элементов: биологии организма, объекта реагирования и связанных с ним значений, контекста, а также личной истории индивидуума. В совокупности эти элементы являются достаточными. Неправомерно приписывать мозгу, являющемуся необходимым условием, роль, выполняемую этим комплексом в целом.

Мозг может быть более адекватно понят не как действующий автономно и по собственной воле Хо-зяин (Boss), а как сложный координирующий орган, одно из условий, способствующих наступлению и принимающих участие в таких психологических со-

75

бытиях, как внимание, восприятие, обобщение и т. д. Мозг как Хозяин — это лишь очередная форма психофизического дуализма, так как он используется для объяснения наблюдаемого (например, речевого поведения как физического события) через ненаблю-даемое (разум, душу или фиктивную неврологию как психическое событие). Но как быть с сотнями проведенных экспериментов, свидетельствующих о нейронной активности в процессе решения задач, воспоминаний и во время других событий? Разве они не демонстрируют нам, что данные события локализованы в нейронах? Пытаясь ответить на эти вопросы, важно напомнить о том, что никому еще не доводилось наблюдать цвет, лицо, воспоминание, эмоцию, образ или символ в нейронах. Как никому не доводилось наблюдать нейрон, передающий сообщение или даже сигнал; сообщения и сигналы требуют наличия составителей и интерпретаторов (formulators and interpreters). В действительности же исследователи наблюдают электрохимические импульсы или, в случае использования методов визуализации, динамическую картину кровотока. Физиологические события химической и/или электрической природы и клеточные взаимодействия относятся к активности мозга и требуют самостоятельного изучения.

«Морфологическое и физиологическое развитие ЦИС (центральной нервной системы) сложным образом связано с онтогенезом других органов или частей тела, а также с внешней стимуляцией и другими стимулирующими факторами средового контекста на протяжении всей истории развития индивидуума. Тем не менее специалист по эпигенезу поведения (behavioral epigeneticist) не будет участвовать в традиционном теоретизировании (conventional conceptualization), объявляющем мозг вместилищем разума, интеллекта, врожденных форм поведения, памяти, научения, мотивации, эмоций и т. д... И в отличие от представителя оперантного бихевиоризма, считающего, что активность ЦНС не имеет отношения к его поведенческим исследованиям, эпигенетик полагает, что лабораторное изучение каждого отдела нервной системы составляет основную часть его научных обязанностей. Мозг не должен представлять для нас никаких тайн; единственной тайной является тайна традиции западного мышления, которая со времен древних греков создала настоящий миф о мозге. Для китайцев, на чьем мышлении еще не лежит отпечаток западной культуры, человеческая душа помещается в сердце. Вероятно, ни те, ни другие не правы... ЦНС функционирует лишь в качестве центра возбуждения, торможения и координации активности других частей тела в целостной градиентной системе (gradient system) поведения» (Kuo, 1967, p. 194-195).

Даже если мы допустим, что в мозге содержатся кодированные сигналы, а не обрат или эмоция, мы должны будем допустить и существование декодеров, не важно, назовем мы их петлями обратной связи либо гомункулусами. И если декодированный образ, скажем, лица находится в нашем мозге, а не является частью человека, на которого мы смотрим или которого представляем, мы должны задать вопрос: а что смотрит на декодированный образ? Эксперименты с использованием методов визуализации свидетельствуют о повышенной активности кровотока в определенных участках мозга в процессе восприятия или представления лица. Отсюда мы можем сделать обоснованный вывод (отвечающий критериям научных конструктов), что нейроны на данном участке посылают большее количество импульсов. Однако вывод о том, что сами нейроны воспринимают или вспоминают при этом нечто, не будет обоснованным. Нейроны не являются антропоморфными существами. Фактически исследователи с помощью различных современных научных методов наблюдают лишь то, что индивидуум воспринимает нечто (или вспоминает, решает и т. д.). Обоснованным будет вывод, что нейроны участвуют в этих событиях, при которых увеличивается кровоток, и что они, возможно, необходимы для акта восприятия / воспоминания, однако эксперименты не демонстрируют нам достаточности нейронов, как не демонстрируют они образов, репрезентаций или кодирования.

Сторонники контекстуального интеракционизма, рассматривая вопрос о мозге, полностью признают участие биологии в психологических событиях, как признают они участие личной истории, социальных влияний, ситуации и других участвующих факторов, однако они не приписывают причину психологических событий какому-либо одному их этих факторов. Согласно такой точке зрения, психологическое событие находится не в голове, разуме, нейронах, гормонах или молекулах ДНК, а охватываются полным интеракциональным комплексом. Лишь такой комплекс в целом представляет собой причинность -достаточные условия = психологическое событие. Но разве не являются психосоматические расстройства и (эффекты) плацебо ясным свидетельством действия мозга на тело или проявления связи между душой и телом? Согласно точке зрения контекстуального интеракционизма, биологические компоненты являются частью целостного интеракционально-го паттерна независимо от того, приводят ли они к нарушениям в организме, как в случае так называемых психосоматических расстройств, или имеют целебный эффект, как это часто бывает при использовании плацебо — точно так же, как и социальные факторы могут оказывать вредное или целебное воздействие.

Короче говоря, данная альтернатива ортодоксальным представлениям утверждает, что дуализм «душа-тело» не имеет никакого отношения к психологии, ни в качестве некого мистического агента или причины,

76

ни в качестве воплощения души / разума в мозге. Душа, находящаяся в теле, либо тело без души, не являются наблюдаемыми событиями. Мы можем считать фактом лишь то, что индивидуум взаимодействует с окружающими его вещами и событиями в контексте и накапливает историю таких взаимодействий, которая оказывает влияние на каждое новое взаимодействие.

Сходную точку зрения мы обнаруживаем у эндокринолога, описывающего роль тестостерона в агрессивном поведении (Sapolsky, 1997). Этот мужской половой гормон обвинялся в агрессивности мужчин, однако многочисленные исследования показали, что повышенный уровень тестостерона является следствием агрессивного поведения, а не его причиной, хотя он может способствовать повышению уровня агрессии, когда агрессия уже началась. Гены влияют на регуляцию тестостерона, однако гены функционируют совместно с другими условиями. Даже если нам удастся идентифицировать полный геном человека, это не объяснит нам, почему конкретный человек ведет себя так, как он ведет, поскольку среда и социальный контекст взаимосвязаны с биологией. Ояма (Оуагла, 1985), специалист по психологии развития, также отвергает «генно-средовой дуализм», предполагающий, что гены воздействуют на организм, но являются причиной самих себя. Гены — лишь один из многих взаимодействующих факторов, утверждает Ояма. Келлер (Keller, 1983, 1995) и Спэниер (Spanier, 1995) также обнаруживают эффекты взаи-модействия, отметим, однако, что в литературе этот факт не находит отражения, и авторы продолжают описывать линейные причинно-следственные связи (см. главу 8). Один специалист в области теоретической биологии указывает на то, что гены производят протеины, но этим их функции практически и ограничиваются. То, какое влияние оказывают протеины, в свою очередь зависит от многих других взаимосвязанных условий (Goodwin, 1995).

Однако гены могут сделать невозможным нормальное развитие, если в них существуют нарушения, как в случае ФКУ, или могут вызывать дисфункции нейронной системы, приводящие к поведенческим расстройствам, как в случае СДВГ (Barkley, 1998); но даже в этих случаях взаимодействие с другими условиями биологии и среды играют не менее важную роль. Взаимодействия могут включать гены, клетки, организм, контекст и культуру (Gottlieb, 1997). Следующий отрывок из вступительной статьи к одному из выпусков научного журнала Discover также отражает данную точку зрения. «Мы — нечто большее, чем наши гены. Мы — наши гены в определенном месте и времени, целостные человеческие существа, взаимодействующие с другими в бесконечно разнообразном мире. Только благодаря этому опыту мы становимся тем, что мы есть» (Zabludoff, 1998,'р. 6).

Социальный и энвайронментальный редукционизм. Хотя большинство редукционистских попыток

в психологии носят биологический характер, в последние годы социальный конструкционизм (глава 8) привел к появлению движения, сводящего психологию к социальным процессам. В частности, Стам (Stam, 1990) полагает, что единственной альтернативой ментализму или биологическому редукционизму является социальный конструкционизм, утверждающий, что истина или реальность не существует вне рамок того, во что верит (что конструирует) конкретная социальная группа. «С самого начала психология заявила себя как наука о психическом» (р. 240); «и в наше время не существует легких путей, обходящих проблемы психического, и в этом отношении психология остается верной своему интеллектуальному наследию» (р. 241). Как и Борнштейн, Стам смешивает конструкты и события. Сознание, восприятие и внимание, говорит он, были подвергнуты «систематическому и строгому теоретическому и эмпирическому анализу» (р. 240). Он считает, что бихевиоризм Уотсона, Халла и Скиннера «во всех своих формах оказался неспособным удовлетворять критериям науки, относящейся к психическим событиям серьезно» (р. 241). Контраргумент состоит в том, что бихевиоризм не смог соответствовать этим критериям отчасти вследствие характера культуры, верящей в психические события и желающей восстановить их статус, и отчасти вследствие механистического подхода Уотсона (и до некоторой степени Халла, который рассматривал психический конструкт в качестве промежуточной переменной, которую он назвал «внутренними побуждениями»), не принимавшего в расчет сложных форм человеческой деятельности, которые культура считает психической. Стам полагает, что психология должна рассматривать психическое в терминах интенциональности: «Психические феномены интенционально включают объект в самих себя», и это является «исключительным свойством психических феноменов» (р. 240). Что касается эко-бихевиоральной науки (глава 7), то в ней редукция производится к поведенческому сет-тингу — аэровокзалу, партии в шахматы, рабочему месту, учебному классу и т. д., — в котором мы следуем предсказуемым паттернам поведения.

Выводы. Представители контекстуального интерак-ционизма указывают на то, что все редукционистские попытки предполагают, что внешне проявляемое, фактическое поведение — это лишь поверхность, под которой лежит нечто фундаментальное, являющееся его причиной, — будь то когнитивные механизмы, нейронные сети, бессознательные стремления (urges), мотивы, инстинкты, либидо, эго, ид (оно), внутренние побуждения (драйвы), опыт, «я» или социальные процессы. Далее, они отмечают, что редукционизм так же, как правило, предполагает наличие единственной причины, такой как мозг или поведенческий сеттинг, т. е. линейные причинно-следственные отношения, игнорируя взаимозависимые действия. Они заключают, что биологический редукционизм всегда менталисти-чен, хотя его сторонники претендуют на то, что им

77

удается избежать ментализма. Редукционизм мента-листичен постольку, поскольку предполагает, что причиной поведения является гипотетическая сила; при этом не имеет особого значения, называют они ее разумом, мозгом или как-либо иначе. Эта сила остается объяснительным конструктом, не выведенным из наблюдений, а навязываемым им.

Если мы решим следовать критериям, перечисленным на с. 66-67 и рассмотрим в качестве примера адекватную совокупность (sample) событий, утверждают представители контекстуального интеракцио-низма, мы вряд ли будем склонны сводить множественные события, связанные с функционированием человеческого организма в окружающей среде, к единственной причине, независимо от того, относится ли эта предполагаемая причина к вещам и событиям, таким как классическое обусловливание, подкрепление, гены, тестостерон и социальные процессы, или к конструктам, таким как разум, способности мозга (brain powers), обработка информации и эдипов комплекс. Если же мы предпочтем следовать традиционным имплицитным критериям, основывая свои исследования на традиционных конструктах, мы получим лишь продолжение традиционной психологии ментализма и редукционизма. Таким образом, у нас есть возможность сделать инфор-мированный выбор, основывая его на наших знаниях о доступных нам альтернативах и последствиях выбора того или иного варианта.

Личная сфера и субъективность

Имплицитным, а в ряде случаев и эксплицитным исходным положением когнитивизма является предположение о том, что когниции — это личные события, о которых мы можем судить лишь на основании логических выводов. Никто не может читать чужие мысли, опыт является личным и субъективным, а люди редко раскрывают свои истинные чувства. Данная точка зрения возникла в XVII столетии, благодаря трактовке Декартом нефизического разума как внутреннего личного мира. Она подверглась критике со стороны ряда психологов. Кантор (Kantor, 1922, 1982) утверждает, что такие события, как мышление, представление и чувство, столь же объективны, как и события в области химии или геологии. Каждое событие во вселенной уникально, будь то падающий лист или мысль, и каждое в равной степени объективно. Наблюдение любых событий предполагает определенную позицию наблюдателя. Я занимаю позицию, позволяющую мне наблюдать падающий лист, а вы — нет. Моя позиция позволяет мне наблюдать собственную зубную боль, а вы ее наблюдать не можете. Ваша позиция такова, что вы видите циферблат часов и знаете, сколько времени, а я не вижу. Рэтлифф (Ratliff, 1962) отмечает, что собственная зубная боль является для него не более личной, чем свет, который он включает, а Цюрифф (Ziriff, 1972) утверждает, что громкость звука является личной в

той же степени, что и икота. Мы не приписываем качество личного формациям магмы в толще Земли или пищеварению, и у нас не больше оснований делать это по отношению к психологическим событиям, поскольку они столь же конкретны: «Весь личный характер «моей зубной боли» заключается лишь в том, что данное событие ограничено рамками условий, при которых в данном месте и времени именно данный конкретный организм оказывается фактором ситуации» (Observer, 1973, р. 564). «Все события являются публичными (public) в том смысле, что прямо или косвенно доступны наблюдению» (Observer, 1981, р. 104). Иными словами, тот или иной компонент взаимодействия практически всегда доступен наблюдению (Smith, 1993a). Кантор (Kantor, 1982) отстаивает объективность субъективности; такова же позиция Стефенсона, разработавшего Q-методоло-гию (см. главу 11), позволяющую обеспечить объективное количественное измерение субъективности. В системе Стефенсона единственное различие между объективностью и субъективностью состоит в том, что из моего положения моя реакция субъективна, а из вашего — та же самая реакция объективна.

Следуя этой аргументации, мы можем заключить, что точка зрения, согласно которой все научные конструкты должны быть наблюдаемы, не исключает — по крайней мере, в принципе — субъективные события, приписываемые разуму. Так называемая личная сфера накладывает на психологию не больше ограничений, чем на любую другую науку, поскольку не содержит иных конкретных значений, кроме указания на тот факт, что все события в природе в различной степени доступны наблюдению, и каждое из них может быть наблюдаемо лишь с определенной точки зрения и с помощью определенных методов. Отложения магмы под поверхностью Земли, трубчатые черви на дне океана, взрывы звезд, репликация ДНК и человеческое воображение — все это относится к природным событиям. Изучение каждого из них требует специальной технологии и методологии. Разделение их на личные и безличные не приносит для науки никакой пользы, а лишь вносит путаницу. Собственно говоря, психология, возможно, находится даже в лучшем положении, чем такие науки, как физика, геология, археология или астрономия, которые не могут получить словесный отчет от объектов своих исследований. Вместо того чтобы считать проблему личной сферы присущей одной лишь психологии, мы можем рассматривать как преимущество психологии тот факт, что в ней отсутствует данное ограничение.

Познаваемость

Психология не представляла бы для нас особого интереса, если бы она не пыталась достичь знания. Традиция эмпиризма, рассматриваемая в своем общем значении, распространяющемся на все науки, гласит, что систематическое наблюдение и анализ

78

природных событий позволяют нам открывать принципы природы, ряд из которых имеет универсальный характер (например, гравитация), тогда как другие относятся лишь к определенным ситуациям (например, рассматриваем мы огонь как источник тепла или разрушения). Эта фундаментальная исходная предпосылка лежит в основе научных и философских исследований уже на протяжении нескольких столетий развития западной культуры. Английский эмпиризм, рассматриваемый в своем частном значении как утверждающий, что все знание выводится из опыта, оказал влияние на ряд энвайроцентрических систем психологии — таких как бихевиоризм, — хотя бихе-виористы, как правило, не заявляли открыто о своей приверженности положению, что опыт состоит из данных ощущений. Любопытна, что это положение открыто признавали многие представители органо-центризма, в частности, когнитивисты.

Другую точку зрения представляет рационализм континентальной Европы. Органоцентрический подход, подчеркивающий наличие врожденных организующих (по)знание способностей, оказал значительное влияние на когнитивную психологию. В духе традиции, идущей от Канта, этот подход утверждает, что «не существует внешней нейтральной точки зрения, дающей возможность проанализировать индивидуальное знание независимо от предъявления этого знания индивидуумом... знание, сознание и другие аспекты человеческого опыта видимы только с точки зрения переживающего этот опыт субъекта... и мы можем воспринимать реальность, в которой мы живем, только в соответствии с организацией нашего восприятия (Guidano, 1995, р. 94). Герген (Gergen, 1994b) подверг критике данную позицию, поскольку если мы предполагаем, что реагируем на собственное восприятие мира, а не на сам мир, мы не можем осуществлять проверку гипотез, а также использовать другие научные методы. По аналогичным причинам проблематично и «когнитивное картирование» или определение умственных эталонов (mental templates) мира, предлагаемое когнитивистами. В конце концов, если познание мира невозможно, то наука и знание просто не могут существовать. Герген также подверг критике традицию эмпиризма, подчеркивая следующее: то, что мы считаем эмпирическими данными, не является абсолютным, а подвержено интерпретациям конкретных социальных групп, получающих эти данные.

Подход самого Гергена (Gergen, 1994a) к познанию является социоцентрическим и гласит, что знание целиком и полностью связано (totally relative) с социальным дискурсом. Знание — это то, что считает истинным определенная социальная группа в конкретный момент времени, и «социально конструируемое» знание не может претендовать на истинность за пределами данной группы. С этой точки зрения закон всемирного тяготения не является универсальным. Это лишь закон, который признала группа ученых, придав ему математическую форму; этим огра-

ничивается его истинность. Даже утверждение, согласно которому контекст играет важную роль в определении того, несет огонь тепло или разрушение, не содержит никакой истины за пределами группы, объявившей это утверждение истинным. Эта социо-центрическая психологическая система получила название социального конструкционизма. Она испы-тала влияние постмодернизма (см. главу 8), и ее сторонники заявляют, что наша реальность порождается биологической организацией, языковыми конвенциями и культурными процессами.

Среди этих взглядов встречается один, пытающийся избежать определяющего влияния традиции эмпиризма, избавиться от непознаваемого мира рационалистов и тотального релятивизма социального конструкционизма. Он предполагает, что эмпирические исследования преподносят нам лишь ограниченные свидетельства возможных причинных и функциональных отношений, а вовсе не их неопровержимые доказательства. Психологическое исследование рассматривается скорее как подтверждение теории, а не ее верификация (Martin & Thompson, 1997). Аналогичным образом, подход, называемый «неореализмом», признает социальные, исторические и лингвистические конвенции, оказывающие влияние на наши решения, интерпретации, методологии, теории, ценности и другие конструкции, используемые в психологи. Он также утверждает, что культурный релятивизм может быть до некоторой степени преодолен, о чем свидетельствует тот факт, что люди овладевают процессом межкультурного общения, при этом, поскольку большинство психологических вопросов касается внутрикультурной, а не кросс-культурной сферы, проблемы межкультурных отношений, как правило, не возникает (Martin & Thompson, 1997).

Большая часть разногласий по поводу познаваемости является следствием традиционного философского разделения познающего и познаваемого на «эпистемологию» и «онтологию», а также следствием возникновения эмпиризма, рационализма и позитивизма, а в недавнем прошлом — и постмодернизма (см. главу 8) с его психологическим ответвлением — социальным конструкционизмом. Начиная с Александрийской эпохи мыслители отгораживались от своего окружения и в конце концов обозначили знания, касающееся самих себя, как «эпистемологию», а свои предположения относительно отделенной от себя реальности как «онтологию» (Kantor, 1981а). Эти два основных направления современной философии являются не чем иным, как очередной формой дуализма «душа — тело». Эпистемология пытается ответить на следующие вопросы: существует ли разум других людей, помимо собственного, и возможно ли познание чего-либо, кроме своего собственного разума (солипсизм). Она нередко признает, что ощущения являются источником знания, но упускает из виду факт взаимодействия организма со своим окружением (Kantor, 1981a). Онтология спрашивает, существует ли внешний мир, и если да, то

79

каким образом мы можем узнать, что он собой представляет, и не являются ли научные свидетельства о закономерностях и законах природы выдумками людей, а не отражением природы. Эти вопросы обращены к культурным конструктам, а не к наблюдаемым событиям. Кантор (Kantor, 1962) занимает деловую позицию в отношении этих вопросов:

«Такие проблемы, однако, никогда не могут возникнуть из анализа научного исследования, прямо утверждающего, что знание зависит от вещей, а не вещи от знания. Чтобы достичь знания и получить точные описания и объяснения, мы должны укрепить нашу связь с событиями... На-думанные проблемы «реальности» и существования внешнего мира происходят из простого смешения событий и реакций на них. В тех случаях, когда наблюдение затруднено, когда у наблюдателя несовершенное зрение (цветовая слепота) или когда отношения между наблюдателем и наблюдаемыми вещами изменчивы, те, над кем довлеет философская традиция, приходят к заключению, что наблюдения влияют на существование наблюдаемых вещей» (р. 17-18).

Вольперт (Wolpert, 1993) отмечает, что философские допущения о непознаваемости в науке должны также распространяться и на обыденное знание о том, например, что солнце всходит на востоке. Он предостерегает нас от «смешения философских проблем истины, рациональности и реальности с успехом или неуспехом науки» (р. 106).

Большинство философов ищут базис познания в таких философских теориях, как эмпиризм, рационализм, позитивизм и прагматизм, однако немецкий философ Мартин Хайдеггер (Martin Heidegger, 1962) утверлсдает, что познание начинается не в философии, а в социальном сообществе и повседневной практике. Философия происходит от обыденного знания, а не наоборот, считает он; философия сама по себе не является отправной точкой познания. Подобно ему, американский педагог, психолог и философ Джон Дьюи (Dewey & Bentley, 1949) утверждал, что знание не имеет теоретического базиса, но полностью заключено в людях, взаимодействующих со своим окружением, взаимоотношениях воздействующего и того, на что воздействуют. Философ науки и психолог Дж. Р. Кантор (J. R. Kantor, 1962,1981а) также помещает знание в сферу взаимоотношений людей с их миром и отвергает такие конструкты, как врожденные определяющие факторы, сенсорные данные, а также такие абсолюты, как тотат[ьная относительность (total relativity).

Но что же тогда есть знание? То, что происходит из философских теорий? Врожденно структурированные внутренние репрезентации внешнего мира? Ощущения, идущие из окружающей среды? Порождение разума? Конвенции социальной группы? Или

продукт взаимодействий людей с их окружением? Вероятно, единственный подход, на основе которого наука может реально функционировать, состоит в том, чтобы взять за отправную точку познания то знание, которое возникает из повседневного контакта между людьми и вещами, и рассматривать научное познание лишь как более разработанный и систематизированный контакт с вещами.

Аналогии

Поскольку психология на протяжении долгого времени смешивала конструкты с событиями и начинала свои исследования с таких заимствованных из культурной традиции конструктов, как внутреннее и внешнее, или душа и тело, она пыталась разрешить возникающие противоречия не за счет обращения к самим событиям, а за счет обращения к другим конструктам в форме аналогий. Такие аналогии включали идущие синхронно часы (Лейбниц), оптику (Спиноза), гравитацию (Дж. Милль), химию (Дж. С. Милль), чистый лист (Локк), вибрации (Хартли), пищеварение (Кабанис), хронометры (Дондерс), эволюцию (Джеймс), электрические поля (Келер), биомеханику (Уотсон) и векторы (Левин). Затем появляются аналогии с телефонными коммутаторами, компьютерами, голографией (При-брам) и даже с регуляторами оборотов двигателя (Ван Гелдер) и вибрирующими дверями (Эллис). Среди всех аналогий особую популярность заслужили аналогии с компьютерами.

Аналогии полезны при прояснении какого-либо вопроса либо для придания образности или драматизма отчету о событиях, однако они являются слабыми аргументами. Если мы рассматриваем людей как если бы они были компьютерами или компьютерными программами, мы рассматриваем их как то, чем они не являются (Blewitt, 1983). «Выводы по аналогии могут быть обоснованными только тогда, когда мы имеем достаточное количество значимых проявлений сходства и не имеем значимых проявлений различия между случаями, в одном из которых, как нам известно, интересующее нас свойство присутствует, а в другом наличие данного свойства выводится» (Stemmer, 1987). Лишь в редких случаях ученые, использующие аналогии, применяют столь строгие критерии по отношению к психологическим событиям. Другой автор отмечает, что несмотря на пользу метафор, они в конечном итоге перестают работать, если мы начинаем проводить слишком прямые параллели между вещами, которые сопоставляются между собой (Barton, 1994). Почему мы все же встаем на скользкий путь использования столь нена-дежных метафор и аналогий?

«Когда мы говорим или пишем об идеях, которые не могут быть доказаны с помощью логических рассуждений или физических экспериментов, мы неизбежно обращаемся к аналогиям и метафорам; и вступая в любые дискуссии

80

философского, метафизического или религиоз-ного свойства, мы должны помнить о роли языка в формировании концепций и убеждений» (O'Grady, 1989, р. 146).

Относится ли данное высказывание к конструктам «душа—тело» или способностям мозга? Вполне могло бы относиться, но на самом деле автор говорит о вере в дьявола. Однако принципы остаются те же: речь идет о сформированном в культуре веровании, которое имеет конкретный референт, наполняющийся содержанием с помощью таких лингвистических средств, как аналогии и метафоры. Автор продолжает описывать, как люди, реагируя на сконструированного ими самими дьявола, еще более укрепляют веру в его существование. Автор мог бы с тем же правом говорить о психологических дриадах.

Что может послужить альтернативой психологии, основанной на аналогиях? Если мы просто будем основывать наши исследования на конкретных событиях, а не на конструктах, мы сможем избежать обращения к аналогиям. Кроме того, такая процедура будет представлять собой альтернативу конструкту «душа-тело», а также биологическому и социальному редук-ционизму. Данный рецепт требует, однако, чтобы мы научились различать конструкты и события. Тогда мы сможем использовать описания (лингвистические, математические, схематические и т. д.) наблюдаемых функциональных отношений как научные конструкты, которые можно подкреплять, отвергать или модифицировать с помощью дальнейших наблюдений. Или же мы можем продолжать использовать аналогии, редукционизм, навязываемые конструкты и дилеммы, доставшиеся нам от прошлого. По крайней мере знание о возможных альтернативах позволяет нам выбирать.

81

<< | >>
Источник: Смит Н.. Современные системы психологии./Пер. с англ. под общ. ред. А. А. Алексеева — СПб.: ПРАЙМ-ЕВРОЗНАК,2003. — 384 с. . 2003

Еще по теме ЛОГИКА НАУКИ:

  1. 1.4. Логика и философия.
  2. § 2. Задачи логики
  3. § 4. О так называемых «основных» законах логики
  4. § 1. Классическое и неклассическое в логике
  5. § 4. Логика оценок и логика норм
  6. § 5. Другие разделы неклассической логики
  7. История логики и главное направление её
  8. ГЛАВА I. Метод и содержание науки уголовного права.
  9. Мышление и логика
  10. Глава 2. Исторические основания и логика науки
  11. ЛОГИКА НАУКИ
  12. 1.2. Основные факторы и принципы, определяющие развитие психологической науки
  13. Глава I ОПРЕДЕЛЕНИЕ И ЗАДАЧИ ЛОГИКИ
  14. ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ ЛОГИКИ